Танцы на льду в шинели

«Шинель-пальто» - шиворот-навыворот и задом наперед примерили гоголевскую повесть артисты Иосифа Райхельгауза

 
Театр «Школа современной пьесы» верен своему названию – ставит только ныне живущих авторов и упрямо не сдает позиций ни духу времени, все более диктующему традиционализм, ни собственному желанию побеседовать с классикой. А когда последнее становится нестерпимым, здесь принято сочинять вольную фантазию на классические темы.
 
Любимый собеседник – Чехов, по его сюжетам в репертуаре уже три спектакля. Своими словами здесь пересказаны и Пушкин, и Грибоедов, теперь настала очередь Гоголя. Вадим Жук, постоянный соавтор постановщика и худрука театра Иосифа Райхельгауза, сочинил стихи и диалоги о трудной доле Акакия Акакиевича и пояснения в прозе, что в этой доле было действительно трудным. Жанр спектакля обозначен как «диалоги, опера, балет, танцы на льду для драматических артистов», но это не исчерпывающе определение: в спектакле есть домашнее чтение, зонги, исторические справки, теневой театр и даже похороны.
 
Театр, временно выселенный из своего дома, дает спектакли в доме культуры на Тишинке, выжимая из этого пространства все возможное. На «Шинели» зрителей посадили задом наперед – спиной к сцене, лицом к балкону, который занял живой оркестр и куда время от времени забирается, взлетает, карабкается кто-то из героев.
 
Начинается действие и вовсе со скандала, да такого, что не каждый зритель сходу поймет, что это уже спектакль, а не разборки припозднившейся фифы, сгоняющей незадачливого зрителя со своего места – так убедительно Татьяна Циренина играет хабалку, ворвавшуюся в зал после начала действия. Группа в черных пальто, ссутулившаяся на сцене у длинной коробки, как у гроба, не выдерживает и начинает урезонивать хамоватую «зрительницу», которая вступает с ними в диалог и так, не стесняясь, впрыгивает в действие.
 
Там она встречает свою противоположность – типичную «филологическую деву», засушившую себя меж пожелтелых страниц и тяжелых томов ПСС.  Джульетта Геринг в очках на тонком носике, в седоватом паричке и стародевических ботах вздевает нравоучительно сухую руку, ужасается невежеству собеседницы и увлекает ее в каморку под лестницей, тесно заставленную книгами – как бы в саму толщу литературы, в свой истинный дом, где она – дух или домовой, и все женские персонажи разом.
 
«Кого хоронят?» – «Акакия!» – и разворачивается вспять история: кто был таков Акакий, и почему Акакий, и чем жил Акакий, и от чего помер. Историю эту большей частью поют, иногда танцуют, а иногда рисуют черно-белыми силуэтами на заднике, превращенном в экран – вот Невский, вот мирискуснические стилизации, вот живой профиль пишущего за столом человека – и зритель волен угадать в этой тени сходство с Альбертом Филозовым, чьей памяти и несыгранной роли посвящен спектакль.

В действии лихо смешаны эпохи, стили, знаки, и это не осовременивание классики, а просто блюдо в стиле фьюжн. Едва ли не главную роль играет хор, массовка, окружение Акакия, делающее камерную историю Гоголя чрезвычайно многолюдной. Кордебалетом выезжают на офисных стульях, мельтешат на катке – пол застелен специальным белым пластиком, по которому они скользят, как герои танцев на льду, изображающие знакомый сюжет, кружат бесами вокруг, вверху, внизу, повсюду. Акакию просто негде уединиться, и если он и страдает, то даже не от обид сослуживцев, а от их вездесущести. В этой толпе хорош монументальный Иван Мамонов, сыгравший русский начальственный архетип как таковой – в этом хамоватом, солидном, отечески-вальяжном и налитом спесью герое соединились и столоначальник, и его превосходительство, и любой городовой, и все наше начальство, печально узнаваемое – что у Гоголя, что ныне в каждом кабинете.

 
Героя не столько играет, сколько обозначает Дмитрий Хоронько – автор музыкальной концепции спектакля по мотивам, сочиненным Максимом Дунаевским, он же и поет целый ряд номеров не вполне от лица Акакия, а как бы размышляя о бедном чиновнике. Сам он ничуть не жалок, не трогателен – тонкий, высокий, в бархатном пиджаке, с лукаво блестящими глазами, он с удовольствием премьерствует с микрофоном в руке, прищелкивая пальцами в такт пению, заводит публику.
 
О бедности, страшной, убившей Башмачкина бедности по спектаклю догадаться сложно, сколько ни толкует о ней потертая библиотекарша – вот же он, ходит в такой же офис, что и все, службой своей доволен, а уж когда начинается постройка шинели, так тут и вовсе роскошь. Бесконечные штуки цветных материй низвергаются с балкона, и в их водовороте крутится Петрович – вовсе не запойный портняжка, а модный манерный кутюрье – вот и дефиле тут же, устроенное всеми участниками спектакля. Шинель, громадную, летящую черным привидением, выносят над сценой на палочках, как китайского дракона, и примеряют ее все вместе, сбившись в кучку – широка гоголевская шинель, явно Акакию не по размеру. Не диво, что он ее теряет, а потом и умирает.
 
Шинель вытягивается бесконечным полотном, которое бегом обносят вокруг зала, закутав разом всех зрителей. Хрестоматийная идея о том, что все мы вышли из шинели, здесь демонстрируется таким простым приемом, но увы – он остается бездоказательным. Эта история оказывается совершенно обыденной, как криминальная сводка. Акакий умер оттого, что простудился – вот еще, большое дело. В спектакле нет трагедии, потому что нет поэзии – нет монашеского подвига его труда, нет тихой радости и смирения, нет дерзновения, отважного порыва из предопределенности судьбы, жестоко наказанного, нет любви – ни Башмачкина к кому-либо, ни кого-либо к нему. Из текста убрана важнейшая мысль, которую Гоголь изрекает за своего скромного героя: «Я брат твой», и этой пронзительности не хватает в бравурном звучании спектакля, не может ее заменить соло на саксофоне одинокого, в полутьме взлетевшего под потолок обнаженного героя.
 
Нет и мистики – тот дьявольский хохот, воздаяние из-за гроба, совершенное не божьей волей, а неведомо (ведомо!) чьей, сюда не доносится, не страшно. Даже когда гроб – тот самый длинный короб – переворачивают, а там и нет никакого Башмачкина – лишь летят из него исписанные листы да сыплется белый снег: Петербург, зима, русская словесность… самая интересная метафора в спектакле.
 
Никто из героев не полюбил его, не посочувствовал ему по-настоящему, даже простодушная диковатая зрительница – а значит, и для всего зрительного зала это было не более чем шоу. Авторы динамичного, бойкого спектакля попытались не столько выйти из «Шинели», сколько войти в нее с помощью целого набора современных отмычек, открыв классику зрителю, в котором видят невежество, грубоватость и все же способность расчувствоваться – как в той обобщенной фигуре из зала, скандалом начинающей и им же замыкающей спектакль. Мистическим образом мы вместо «Шинели» попали в «Пальто», драму о грустной судьбе офисного служащего, не умевшего завести друзей и потому похороненного без сожалений и слез. И шесть черно-белых букв в руках актеров, переворачиваясь, обнаруживают не только это двойное название спектакля, но и признание, что «Пальто» из «Шинели» делает читатель.

  • Нравится

Комментарии

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Также вы можете войти, используя аккаунт одной из сетей:

Facebook Вконтакте LiveJournal Yandex Google Mail.ru Twitter Loginza MyOpenID OpenID

Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • О свойствах страсти

    В заканчивающемся сезоне Егор Перегудов поставил два спектакля, объединенных общей темой любви, одиночества, созидания и разрушения дома. На сцене «Современника» он выпустил изящную комедию Островского «Поздняя любовь» в белом пространстве Марии Трегубовой. ...
  • «Личностью можно быть и в десять лет»

    С потолка сыплются цветные фотографии, учительница математики отчитывает зал так, что у взрослых людей по спине пробегает давно забытый холодок, а актеры внезапно оказываются сидящими на перилах зрительского балкона – бесстрашно болтают ногами прямо над опешившим партером. ...
  • В Театре теней выйдет спектакль о Шерлоке Холмсе

    18 июня в Московском детском театре теней состоится премьера спектакля по рассказу Конан Дойла «Пёстрая лента». Он станет уже третьей частью театрального сериала «Шерлок».    Рассказы Конан Дойла о Шерлоке Холмсе считаются самыми экранизируемыми произведениями в истории литературы, по ним поставлено множество спектаклей и  даже балет. ...
  • Александр Титель поставил «Снегурочку» в Большом театре

    Премьера оперы Николая Римского-Корсакова «Снегурочка» по мотивам одноименной пьесы Александра Островского в постновке режиссера Александра Тителя и главного дирижера Большого театра Тугана Сохиева 15 июня состоялась на Исторической сцене Большого театра. ...
Читайте также