Ирина Мирошниченко

«Многое прожито в этих стенах»

 
В новом спектакле Константина Богомолова «Мушкетеры. Сага. Часть первая» прима МХТ им. Чехова Ирина Мирошниченко сыграла смешную и трогательную роль Королевы (на фото).
У нее мало что общего с классическим персонажем из произведения Дюма: режиссер предложил актрисе отразить биографию и судьбу красивой великосветской дамы, которая умеет любить и не утратила вкуса к жизни. За внешней стороной образа читается второй и третий план (подобные работы Мирош­ниченко всегда удавались мастерски): здесь и сюжетные коллизии самих «Мушкетеров», и современная история, придуманная Богомоловым, и мироощущение актрисы… Она единственная участница этого спектакля из числа, так сказать, мхатовских корифеев. «Театрал» решил поговорить с актрисой о том Художественном театре, в котором начинался ее творческий путь — о ностальгии и памяти, которые наверняка свойственны любой королеве.

— Ирина Петровна, вы одна из немногих актрис, кто работает в МХТ еще со времен, когда на этой сцене играли Тарасова и Степанова, Кторов и Яншин, Грибов и Массальский… Вы часто о них вспоминаете?

— Их просто невозможно забыть. Вот, например, недавно ночью по телевизору шел фильм «Идиот». Я видела его много раз и хотела уж было выключить, потому что время позднее, надо спать, с утра много работы… Но я отсмотрела картину от начала и до конца. Проплакала, как ребенок. Ловила себя на том, что проходит время, а фильм не стареет, и что все артисты в нем очень хороши, поскольку являют собой солидную мощь.

Я увидела на экране, например, Владимира Муравьева. Сегодня о нем уже мало кто помнит, хотя он был изумительным артистом, который меня очень любил, был прекрасным партнером на сцене. Мы играли с ним в «Единственном свидетеле», мы играли с ним во «Вдовце», да мало ли где еще. Причем так сложилось, что большинство наших спектаклей шло в филиале МХАТа.

Смотрю на экран: он молодой. Вспоминаю себя, что я, в ту пору совсем еще девочка, начинала свой путь рядом с этим бесподобным артистом, веселым молодым человеком. Прошли годы, Муравьев постарел и ушел из жизни. И вдруг — раз! — и ты это видишь.

— Вся жизнь как на ладони…

— Впечатление довольно тяжкое, ведь что ни программа, то мелькают лица моих любимых партнеров и коллег, которые на экране совсем еще молоды и веселы, но которых давно уже нет в живых.

Напоминает о них и наше портретное фойе. Когда я туда вхожу, то первые пять минут меня не интересуют ни журналисты, ни телекамеры, поскольку я разглядываю фотографии и вспоминаю былую жизнь…

Вот висит портрет Бориса Ливанова — человека, который в 1966 году пригласил меня сыграть эпизод в спектакле «Тяжкое обвинение»… Я только-только была принята во МХАТ, почти ничего еще не играла. И однажды, опаздывая на репетицию, мчалась по крутой лестнице. На мне было летнее платье и бусы, сплетенные из тоненьких, но звонких золотых колец. Бусы гремели. И вдруг я слышу за своей спиной раскатистый голос Ливанова: «Кто это?» — спрашивает он Леню Губанова. «Это наша молодая артистка Ирина Мирош­ни­ченко», — отвечает Губанов. И Ливанов под впечатлением от увиденного говорит: «Она что, с цепи сорвалась?» Это была первая реплика, которую я услышала от него в свой адрес.

А вскоре Борис Николаевич вызвал меня на репетицию спектакля «Тяжкое обвинение». «Я видел, как вчера вы летели по лестнице, — сказал он. — Я подумал, что вы сможете сыграть у нас эпизод. Только ваша героиня должна быть совершенно другой. Она очень строгая учительница».

И я ее сыграла. Но до сих пор удивляюсь: как в той летящей девушке он разглядел потенциал для сухой, педантичной учительницы? Я, конечно, всегда подхожу к его портрету и говорю спасибо. Считаю Ливанова своим учителем, хотя он не преподавал у нас в Школе-студии МХАТ и не учил меня, но я такую школу благодаря ему прошла, что получила заряд на всю свою жизнь.

— А какой был следующий спектакль?

— Дальше была целая череда работ и в «Синей птице», и во «Вдовце», и в «Трех сестрах», но самой яркой ролью, о которой заговорила вся Москва, стала Маша в чеховской «Чайке». С этим спектаклем мы поехали в Лондон, и там я получила восторженные отклики. Одна из статей называлась «Черная чайка». Обо мне рассказали даже по Би-би-си. И мой муж, когда я вернулась домой, сказал: «Ты представляешь, про тебя говорили на Би-би-си». Все испугались со страшной силой, что мне за это влетит. Хотя, с другой стороны: ну а чего? Я ведь даже интервью не давала — меня просто похвалили: мол, приехал Московский художественный театр, и там потрясающая молодая актриса, которая играет роль Маши в «Чайке» — посмотрите. Новое прочтение… Массу чего наговорили.

Для меня, конечно, это была легендарная роль и полет в самом начале моей творческой жизни. Старый МХАТ я вспоминаю всегда, но живу я все-таки нынешним днем. Это у меня всегда так было…

— Между тем свою гримуборную вы обставили в ретро-стиле. Белые чехлы, вазочки, подставочки, кружевные занавески, фоторамки, цветы… Это тоже дань памяти старому МХАТу?

— Нет, здесь все проще. Я приехала в замечательный магазин IKEA и сразу же стала хватать все, что мне нравится, а потом привезла в театр. Но прежде переставила мебель в гримерке, подложила под матрац специальную деревянную доску, чтобы в промежутках между выходами на сцену можно было полежать, растянуться. У меня ведь всегда были главные роли на этой сцене, а стало быть, и нагрузка серьезная.

— Если главные роли, то и времени на отдых не оставалось, наверное?

— Вы правы. Из недавних спектаклей такую роскошь могла себе позволить только в «Тартюфе». В остальных работаю от начала и до конца. Ну что поделать: все равно я знаю, что за кулисами есть «мой уголок».

— Хочу вернуться к началу нашего разговора. Во времена вашей юности кто был для вас легендой сцены?

— Сначала Тарасова, потом, естественно, Доронина. Я специально ездила в Ленинград смотреть ее в «Дионе», в «Мещанах» БДТ.?Затем открыла для себя Алису Фрейндлих. И по сей день она для меня актриса номер один. В ней есть тот самый уникальный синтез, в котором сходится всё. Тем более что я видела спектакль «Укрощение строптивой», где она пела и танцевала. И делала это лихо. Ее партнером был Миша Боярский: до сих пор многие сцены той постановки всплывают у меня в памяти.

В Алисе Фрейндлих есть удивительное сочетание драматической актрисы и киноактрисы, которая глазами может выразить всё. Вы знаете, для меня кино — это, прежде всего, глаза, лик и возможность увидеть всё, что там, в душе человека, происходит.

— А чувство реванша вам свойственно? Бывали моменты, когда вы понимали, что теперь настал ваш черед?

— Нет, я никогда этого не понимала. Никогда такой «самооценки» не возникало.

— Ну ведь была Маша в «Чайке», а потом и другие роли, которые становились ориентиром для многих актрис…

— Наверное, становились, да. Но особого значения я этой стороне творчества не придавала. Считала самым главным для себя остаться настоящей, профессиональной актрисой. Я пишу об этом в книге, не устаю повторять и в интервью, потому что очень ценю профессионализм. Понимание профессии.

— А что таланту нельзя простить?

— Ну я не знаю… Я не различаю: «талант» и «человек». Что нельзя простить рядовому человеку, то нельзя простить и большому таланту. Есть какие-то определенные законы человеческой сути, порядочности, нравственности…

— Я потому спрашиваю, что за эти годы МХАТ многократно менялся на ваших глазах. Здесь чего только не происходило. А все равно пульс внутренней жизни уверенно бился…

— Более того, простите, я всегда была частью этого пульса. Спасибо, что такую красивую формулировку мне подсказали... Всегда целиком отдавала себя театру. Мои успехи и неудачи зависели только от него.

Я лишь один-единственный раз позволила себе махнуть рукой и в течение года думать, что, наверное, уже всё: пора переходить на другие творческие рельсы. На дворе был переломный 1991 год. Я активно занялась пением, эстрадой. А к сцене меня не тянуло, поскольку наступила какая-то внутренняя опустошенность: я к театру немножко остыла, я ему немного изменила. Но продолжалось это, подчеркиваю, недолго, поскольку сразу же получила по шапке.

— Была обида?

— Ну не то чтобы обида… Я вдруг поняла, что сама во всем виновата. Что разлюблять свою профессию нельзя — она тут же тебе отомстит.

Я вернулась к театральным ролям. Во?МХАТе был сложный период, премьеры выпускались нечасто, но постепенно эта полоса закончилась, и… наступили другие времена. Например, решено было сделать новую редакцию легендарной ефремовской «Чайки», где я играла Аркадину. Сменились многие исполнители. Треплева стал играть, например, Евгений Миронов, и мы придумали совершенно другие ходы. Казалось бы, одно и то же произведение, один и тот же спектакль, структура, но суть пошла другая. И вдруг это стало для меня откровением.

Вот видите, висит медаль. Мне подарил ее после премьеры режиссер новой версии Николай Скорик. И для меня эта «Чайка» зажила новой жизнью. Мой роман с театром снова воспылал. Потому что театр, конечно, это живой организм. Он требует любви, самоотречения, он требует преданности.

— У вас все-таки счастливый путь в искусстве?

— Думаю, что да. Я не могу жаловаться. Хотя вроде бы сыграла не так много, как могла бы сыграть. Но это меня не очень тревожит. Никогда ничего не прошу. Потому что ходить и просить новую работу — это, на мой взгляд, бессмысленное занятие. По крайней мере, для себя я это четко решила. Придет время — работа сама тебя найдет.

В молодости работала на износ. Прак­ти­чески всю свою жизнь отдавала сцене. Не могла вздохнуть. Она забирала у меня все силы и часть жизни. От очень многого я отказывалась в пользу того или иного спектакля. Не могла себе позволить второго состава (это если говорить про внутреннее лидерство). Жила без дублеров вообще. Хотя это было очень трудно.

— Простите за наивный вопрос: а зачем такие жертвы?

— Это в традициях нашего театра. Пос­мот­рите: Тарасова — одна, Степанова — одна, Еланская — одна, Андровская — одна. Мхатовцы не признавали дублеров. Мне тоже нравилось, что я веду репертуар, что я единственная актриса на ту или иную роль и должна держать себя в форме.

Да и опять же: считалось, что создается ансамбль, который должен задавать планку всему спектаклю. А в этом случае невозможно сделать его дублями: дескать, сегодня один артист играет, а завтра — другой. Изна­чально создается единое целое. Это нам вбивали в голову с самого начала.

— Несколько лет назад на своем юбилее вы рассказывали, что на премьерах часто сидела в зале ваша мама…

— Да, мама была очень преданным, чутким зрителем.

— Это, конечно, очень личное воспоминание, но все же: когда мамы не стало, это отразилось на качестве ваших спектаклей?

— И не только спектаклей… Когда мамы не стало, началась совершенно другая жизнь. Изменилось мироощущение. И не в лучшую сторону. Вы знаете, у меня четкое разделение на «до» и «после». Ни с одним человеком на свете это больше не сравнится. С мамой я была девочкой, ребенком разным — сильным, слабым... В последнее время я ее держала. Но даже в этой ситуации чувствовала себя под защитой, потому что у меня есть мама. Без мамы я одинока.

— Роман Виктюк на вопрос, с кем бы вы встретились первым делом, если бы выдалась такая возможность, ответил: «Только с мамой. Всё остальное не имеет никакого значения».

— Абсолютно согласна! Роман прав.

— Вы очень много работали вместе…

— Я Виктюка всегда любила и преклоняюсь перед его безграничным талантом.

— А что такое он в вас открыл, чего не смогли сделать другие режиссеры?

— Другую манеру, другую школу, другую внутреннюю свободу, другой подход к сцене, к театру, к роли. Знаете, как изменить точку зрения? Посмотреть на один и тот же предмет с другого ракурса. Один смотрит анфас, другой в профиль, а третий с какого-то угла. Вот и Виктюк изменил угол зрения на сцену, на театр, на пьесу, на произведение. И я, как хорошая ученица (потому что я в силу своего характера обожаю учиться), все время открываю для себя новое. Притом что у меня, казалось бы, своя сложившаяся школа, свои учителя, своя манера игры, свой опыт, но я все равно с огромным интересом кидаюсь во все новое.

Я с ходу включилась в его систему координат, в его ценности и в его манеру. Ему это очень нравилось, он из меня лепил то, что ему хотелось — ту актрису, о которой он мечтал.

— Недаром он вас боготворит…

— Я точно так же боготворю его. И, наверное, под впечатлением от работы с ним согласилась взяться за режиссерско-педагогическкую работу. Весной 2015 года в Московском университете культуры и искусств помогала выпустить актерский курс. Занималась с ребятами, выпустила дипломный спектакль.

— Что-нибудь новое в себе открыли?

— Не то чтобы открыла, но убедилась, что могу показать разные школы актерской игры: мхатовскую, школу Виктюка, приемы и традиции знаменитых кинорежиссеров. Разные манеры! И я их все знаю, все прошла.

На этом фоне Виктюк, конечно, особенный человек. Он единственный режиссер в моей жизни, от репетиций с которым я никогда не уставала. Настолько было интересно!

— С Ефремовым разве менее интересно?

— С ним все было иначе… Он, конечно, тоже интереснейший режиссер-реформатор. Но рядом с ним было немножечко страшно, потому что он главный режиссер и мощь его энергетическая была колоссальная. Если ему что-то не нравится, то всё: он смотрит в пол. Ты понимаешь: Ефремову не нравится. И не знаешь, как исправить ситуацию — как сделать так, чтобы ему понравилось.

— Но все же выходить из этого состояния вы научились?

— Нет, это вечный актерский зуд — вне зависимости от того, сколько тебе лет, какие звания ты имеешь.

Помню, как в 1970 году на служебном входе театра меня остановил Михаил Михайлович Яншин и стал расспрашивать, как Андрей Кончаловский трактует «Дядю Ваню». Меня едва только утвердили на роль в фильме, съемки еще не начались, но Яншин каким-то образом прознал о моем предстоящем участии и, поскольку произведение его интересовало (он и сам в театре играл в «Дяде Ване» и, кажется, даже ставил), жадно задавал вопросы.

Мы стояли, подчеркиваю, на проходной. Яншин, при его внушительной комплекции, ненароком загородил проход, но ни один человек не сделал нам замечания: «Отойдите, сдвиньтесь, вы мешаете». Ни одного искореженного лица я не видела: все проходят, как по струночке, улыбаются и понимают, что стоит Яншин и то ли учит молодую актрису, то ли о чем-то ее расспрашивает. И не дай бог ему помешать.

— Вообще это в традициях любого хорошего театра: не спугни, не помешай…

— Думаю, да. Никогда не забуду, когда мы отмечали столетие Художественного театра, в кулисах стояла худенькая Ангелина Сте­панова. Ей к тому времени было уже много лет, что не мешало актрисе носить изысканные наряды. Она собиралась уже уезжать, я к ней подошла, взяла за руку. Боже, ручка тонюсенькая, нежная, но с какой силой бьется пульс!

Вдруг она у меня спрашивает: «Ариша, ты, говорят, теперь запела?» Я отвечаю: «Да». По телевизору как раз крутился мой клип. «Что скажете, Ангелина Иосифовна?» — «Ты знаешь, хорошо. Продолжай, девочка. Про­дол­жай». Вот так она благословила меня на эстрадный путь…

Многое прожито в этих стенах. Но я стараюсь про это не думать — лишь для вашего интервью сделала исключение. Жизнь летит с огромной скоростью, и сама меняешься. Еще недавно могла играть одно, а теперь — не можешь. Конечно, очень горько, что человек меняется, теряет силы... В этом закономерность жизни. И ничего не поделать…


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • Голая правда

    Новый спектакль «Гоголь-центра» взбудоражил публику и прессу задолго до первых показов, когда стало известно, что в нем участвуют Сати Спивакова, Константин Богомолов и около двадцати обнаженных перформеров. Театр же позиционировал свою премьеру, как запоздалое пришествие на отечественную сцену немецкого драматурга Хайнера Мюллера, которого у нас хоть и ставили, но весьма эпизодически, тогда как в Европе он был одной из знаковых театральных фигур конца прошлого века, а в 90-е возглавлял «Берлинер Ансамбль». ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «Мы должны быть вместе»

    Фото: Михаил Гутерман  Во вторник, 1 октября, Московский театр «Современник» открыл 64-й театральный сезон. По традиции, сбор труппы состоялся в день рождения первого художественного руководителя театра Олега Ефремова. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также