Виктория Исакова

«Когда становится скучно, справиться со мной невозможно»

 
Виктория ИСАКОВА родилась в городе Хасавюрт (Дагестан), в 13 лет переехала в Москву. Закончив Школу-студию МХАТ, курс Олега Ефремова, два года провела в МХТ им. Чехова, где играла Нину Заречную в спектакле «Чайка». В 2001-м перешла в Театр Пушкина. Отметилась в «Откровенных полароидных снимках» Кирилла Серебренникова, за роль Панночки в спектакле Нины Чусовой «Вий» удостоилась премии «Чайка». Лауреат кинопремии «Золотой орел» за роль в «Оттепели» Валерия Тодоровского. Среди других значимых киноработ – «Точка» Юрия Мороза, «Остров» и «Родина» Павла Лунгина, фильм «Зеркала», где Исакова сыграла Марину Цветаеву. Дважды становилась номинантом зрительской премии «Звезда Театрала» за роль Нади в спектакле Алексея Мизгирева «Братья» (Гоголь-центр) и роль Раневской в спектакле Владимира Мирзоева «Вишневый сад» (Театр Пушкина).
После «Оттепели» Валерия Тодоровского о ней заговорила вся страна, после «Братьев» Алексея Мизгирева – вся театральная Москва. В Театр Пушкина, куда Виктория Исакова пришла в начале нулевых из Школы-студии МХАТ, потянулась новая публика – посмотреть на одну из самых смелых актрис своего поколения.

Виктория, в минувшем году вы были номинированы на «Звезду Театрала» за роль Раневской в спектакле «Вишневый сад», поэтому первый вопрос про эту работу. Что вы имели в виду, когда сказали, что «у Раневской фонарики в голове»?

– Скорее всего, что она остается большим ребенком. Может быть, это? Не знаю. Мы играем уже полгода, я понимаю, что это персонаж, в котором концентрация противоположных качеств зашкаливает до беспредела, то есть если в ней есть составляющая ребенка, то это ребенок, который может упасть на землю, сучить ногами, кричать и требовать. И в то же время она невероятно женственная. Слабая и в то же время сильная. И все это в одном человеке. 
«Вишневый сад», Театр Пушкина  Почему она «собирает» молодых мужчин. Это ее слабость?

– Это часть ее женской натуры – собирать пажей. Мужчин должно быть много. Она понимает, что молодость уходит. И для нее важно, чтобы вокруг были мужчины-мужчины-мужчины – и молодые – как подтверждение ее женственности, ее красоты. Это специально нами не выпячивалось. Просто так сложилось. Режиссер хотел, чтобы Лопахин был молодой. Для него было очень важно, чтобы с Раневской был мезальянс.

А у вас есть слабости? В чем вам не хотелось бы себе отказывать?

– Я курю и считаю, что это слабость. Позволяю себе нездоровый образ жизни. Спать ложусь поздно. Невнимательность к близким тоже случается, что отвратительно, и я себя за это корю. В целом, конечно, получается, что я живу не по правилам. Ну, слушайте, как все. Мы друг от друга мало отличаемся.

Если к «Вишневому саду» вернуться... Люди, которые сегодня уезжают или готовы уехать из страны, потому что Россия нулевых и Россия третьего путинского срока – две большие разницы. Вы их имели в виду, когда делали спектакль?

– Это Мирзоев имел в виду. Я достаточно часто работаю с режиссерами, которые высказывают свою гражданскую позицию, и, безусловно, я, как артистка, являюсь неким инструментом, с помощью которого они это делают. Бывает, что мы играем про одно и то же, но бывает и так, что я совсем ничего про спектакль не понимаю, и какие-то смыслы открываются мне спустя год. Но в любом случае я преследую и свои собственные, эгоистичные цели. Актерская профессия – это вечная погоня за энергетическим допингом, вид наркомании, поэтому я каждый раз пытаюсь найти для себя новый вид наркотика. И с одним режиссером это получается, с другим – нет. Не всегда оказывается, что мы из одного «пионерского» лагеря.

В спектакле «(М)ученик», где вы играете единственного нормального человека, Серебренников смело и открыто говорит о безумии современной России. Религиозные фанатики, или «православнутые», как сейчас говорят, откуда они берутся, такие активные и нетерпимые? 

– Безумие – это область чувственная, а соответственно непредсказуемая. Допустим, на «Вишневом саде» каждый раз находятся люди, которых возмущает, как обошлись с классикой. Они выходят и «рычат»: «Как они нашего Чехова!» Никогда не предугадаешь, что может зрителя задеть. Режиссер, может быть, и в мыслях этого не держал, делал сказку, а в результате оскорбил чувства верующих. Но, как мы знаем, оскорбить нельзя, но можно оскорбиться.

Вообще загадка, как пьеса находит режиссера, или как режиссер находит пьесу. Сначала появляется тема, потом – текст, в котором, возможно, два предложения отзываются на нынешнее состояние или мироощущение режиссера. И он берется за постановку из-за двух фраз. Вот у Мирзоева было ощущение вселенской катастрофы на тот момент, когда мы выпускали спектакль, ему казалось, что мир рушится. Он подвел пьесу под это ощущение и показал распад одного мира и попытки строительства нового. Они оба, возможно, чудовищные. В нашей постановке ответа нет: где идеальный мир, о котором мы мечтаем? Потому что взять любой период – 10, 30 лет назад или 100 лет назад – всегда есть что-то хорошее и что-то плохое. И всегда есть люди, которым что-то нравится и что-то не нравится.

Если на 15 лет назад вернуться. Ради чего вы бросили ГИТИС после первого курса? Ради Олега Ефремова и его последнего набора в Школе-студии МХАТ?

– Нет. Просто я стараюсь не делать ничего, что наводит скуку, хоть и говорю про себя, что я «скучный человек», сижу дома. А я обожаю свой дом, человека, с которым живу, наши разговоры. И мне не скучно. Но вот когда становится скучно, справиться со мной невозможно. Это было и в 15 лет, и в 35, и будет всегда, мне кажется.
 
Учеба в ГИТИСе – это случайность. И в Школу-студию МХАТ я тоже пришла случайно. Но сразу поняла, что хочу именно к Олегу Ефремову на курс, увидела его, и поняла, что хочу быть рядом. А потом уже убедилась, что вот оно то место, где мне интересно.

Большое счастье, когда ты находишься среди людей, которых можешь уважать по большому счёту.  


– Что в Ефремове-педагоге вам больше всего импонировало?

– На самом деле, педагогика – странная штука. Я могу сейчас говорить про то, как мне повезло, про фантастических педагогов. Но они ничему не учили. Сейчас я это понимаю. И сами они это всегда озвучивали: «В театре будете учиться заново. Пойдете своим путем». Надо сказать, что Алла Борисовна Покровская была права, поскольку когда я пришла в театр, то оказалось, что я действительно ничего не умею. Но спустя много лет думаю, что меня научили брать, впитывать, находить своего режиссера, отличать талантливого человека от неталантливого.

Школа-студия – это школа жизни, где ты общаешься с людьми, на которых тебе хочется быть похожим. Это я так долго веду к тому, чтобы сказать, чему меня научил Олег Николаевич Ефремов. Не как по сцене ходить. Нет. Помню, он говорил, что есть люди, без которых театр существовать не может, но которые всегда – на заднем плане. И вот с ними нельзя по-хамски: они не могут тебе ответить. Этика поведения – вот, чему учат.

Мне недавно позвонил Дмитрий Брусникин. Я его обожаю и невероятно горда, что это мой педагог. Мы видимся периодически. Но он не звонил мне сто лет. Я была на съемках, уже должна была бежать в кадр. Прошу минутку, чтобы поговорить. Беру телефон и слышу: «Я так по тебе соскучился». – «Да? Правда?» – «Я так горд, что ты выросла хорошей артисткой». И у меня слезы подкатили. Это так важно, когда человек, который тебя учил, говорит, что не зря потратил на тебя время. Положила трубку, поплакала немножко…

Знаете что, большое счастье, когда ты находишься среди людей, которых можешь уважать по большому счёту.

Роман Ефимович Козак. Он был мне другом, учителем, режиссером. Когда его не стало, я поняла, что вот теперь я взрослая артистка, сама по себе. А раньше могла по-детски прийти, попросить помощи и всегда знала, что совет Романа Ефимовича будет честным и самым-самым правильным. Это, конечно, потеря, которую я ощущаю, чем дальше, тем больше.

– Это же он привел вас в Театр Пушкина?

– Да, в Театр Пушкина он, и в МХТ тоже он. С Брусникиным они сделали из нашего курса студию молодых артистов при МХТ им. Чехова. Я отработала два сезона, а потом Роман Ефимович получил Театр Пушкина и предложил пойти с ним. Я считаю, что это была моя большая человеческая удача – оказаться в свободном театре.

– МХТ, по-вашему, не свободный?

– Сейчас я ничего про МХТ не знаю. Он в другой системе координат существует, потому что большой, как «фабрика», а Театр Пушкина – «штучная» история. И ко всем артистам здесь относятся «штучно». Евгений Александрович Писарев это поддерживает и всячески культивирует.

В МХТ, видимо, все было по-другому? 

– Это была детская история. За два года я толком не успела понять, где нахожусь. Позже, уже в Театре Пушкина, стала понимать, что значит привязанность – моя, личная. Я скучаю по людям. Мы практически все – студенты Козака, сейчас еще студенты Писарева добавляются. Мы будто соединились по группе крови, понимаем друг друга с полуслова. И это четко чувствуется, когда в труппе появляется человек из другой школы. Театр Пушкина – моя любовь.

Вся страна узнала Викторию Исакову после «Оттепели», но в театре вас заново открыл Алексей Мизгирев в «Братьях». Почему это случилось в Гоголь-центре, а не в Театре Пушкина, где ролями вас в общем не обижали и работали вы со своими – мастером, выпускниками Школы-студии? 

– «Гоголь-центр» – это новый вид театра, даже, наверное, не театр, а образ жизни. Он разрушил классическое представление о том, каким театр должен быть. И совершенно другие люди потянулись в зрительный зал, которые, возможно, и в театре никогда не были. Потому что их привлекала другая атмосфера. И я оказалась с самого начала в центре событий: «Братья» были первой премьерой «Гоголь-центра». Мы, собственно говоря, «Братьями», «Идиотами» и «Страхом» открывались. И вся модная публика повалила на эти спектакли.

Им это все дико понравилось, совпало с их ритмом жизни: не «два с половиной часа на общем плане», как любят говорить операторы, когда их спрашиваешь, почему они не ходят в театр. «Братьев» делал кинорежиссер Леша Мизгирев, причем, с позиции, что театра не существовало до него и не будет после. Он никаких театральных приемы не знал, не использовал их: «Я хочу, чтобы было так! Пусть вас не слышно». Я говорю: «Лёш, когда люди не услышат четвертую реплику, они просто встанут и уйдут». В общем, он менял меня, я меняла его – и где-то в середине мы сошлись. Ну, а дальше сыграли на первых зрителей – и пошло-поехало: «Вот театр, в который мы можем ходить, не тот замшелый, где говорят фальшивыми голосами, а настоящий». Соответственно, появилось новое место и новое высказывание, а я оказалась в самом эпицентре.
«Братья», Гоголь-центр – Совмещать Театр Пушкина с «Гоголь-центром» – все равно, что танцевать и классический балет и contemporary dance. Может, contemporary – больше про вас? И все-таки лучше вас проявляет как актрису?

– Я бы не хотела так себя обеднять. Просто contemporary – это почти всегда «скандал», это всегда споры. Когда делают классический репертуар, предлагают классический способ существования, люди приходят приятный вечер провести и знают, что они получат. А когда попадают на незнакомое, новое, возникает дискуссия: «Ах нет, так не должно быть!», – соответственно, растет интерес. 

Проявляет ли меня лучше «Гоголь-центр»? Возможно. Помню, когда я читала «Братьев», пьесу, которая была написана по киносценарию, думала: «Ну Боже мой, опять какая-то женщина с тяжелой судьбой, то ли проститутка, то ли не проститутка, не пойми что… Не хочу играть такие роли». А когда дочитала до конца, поняла, что в ней бездна противоречий. В нее влюбиться можно – такая она отвратительная и такая прекрасная.

Почему Серебренников решил перенести «(М)ученика» – в полном составе – из театра в кино?

– Мы уже это сделали. Еще не видели результата, но съемки были потрясающие, такая энергия прекрасная!

Это, на самом деле, странный опыт. Я до последнего не понимала, как мы можем взять материал, который играем уже год, и начать с чистого листа. Но театр и кино – две разные системы координат. Приехала на съемочную площадку, села на грим, увидела квартиру, в которой героиня живет... В общем, это две разные роли.

Сейчас Кирилл Семенович собирает кино. Хотя мы все шутим: «Что, сложно монтировать? Конечно, всего-то 40 кадров». Почти все сцены – большие, четырёхминутные – снимались одним кадром, а это очень непросто! Это прямо изматывает, когда каждая сцена очень долго репетируется и одновременно работает большое количество артистов.

Как часто в театральных и киноработах вам приходилось выпадать из зоны комфорта? Где граница, за которой для вас начинаются адские сложности?

– Я сама себе создам сложности, даже если их нет, потому что мне это необходимо. Как воздух. С одной стороны, я всегда говорю, что театр и кино должны создаваться в любви: хорошо бы, чтобы режиссер любил артистов, которых он выбрал, артисты любили роль, партнеры друг друга чувствовали. А с другой стороны, мне необходимо сомневаться и мучиться, думать, что ничего не получается. Как раз из этого «ничего не получается» вдруг может возникнуть что-то интересное.

Какие персонажи больше всего пересекались с вашей личностью? Где вас, ваше «я», можно разглядеть, если очень постараться? Спрашиваю, чтобы отсечь все, что вам сейчас приписывает глянец.

– Вообще я живу прекрасной скучной жизнью. У меня нет сотни любовников, которых можно обсуждать через день в желтой прессе. Я живу с одним человеком много лет. Я не разбиваю машины и головы, не кидаюсь стаканами. Я всегда прихожу вовремя, готовая, трезвая. Все просто. Чего мне припишешь?

Образы приписывают, даже «пришпиливают».

– Приписывают, если образ нравится. Допустим, я помню много лет назад, – хотя отсчет моего существования актерского почему-то с «Оттепели» ведется, но тем не менее, отойдем в доотепельный период, – у меня были две роли сыграны, которые я очень люблю. Была «Точка» Юрия Мороза, и был «Остров» Павла Лунгина. Они разные. В одной картине я играла проститутку, а в другой – девушку, одержимую бесами. И пять лет после этих двух работ, которые посмотрела вся творческая элита, мне предлагали только проституток и сумасшедших. Потом появляется другой образ, отодвигает предыдущие и тянет за собой новый стереотип. Начинают говорить: «Она, на самом деле, посмотри, какая...»

Вы как-то очень точно заметили, что всегда есть знаковые героини, которые отражают энергию поколения. Вы бы своих записали в их число?

– Да, я как раз про «Оттепель» говорила, про свою героиню, которая поколенческими вопросами задается. Надя в «Братьях» – тоже отражает энергию поколения. В ней видят свободу, которую не могут себе позволить, страсть, которую люди прячут, закрывают в себе. 

Однажды вас сравнили с Сандрин Бонер. А с Изабель Юппер сравнивать не пытались, с ее женщинами-сфинксами, склонными к безумному поведению? С ее миксом жестокости и женственности?

– Да, говорят режиссеры. От Кирилла Семеновича часто слышу: «Вот вырастишь – будешь, как Изабель Юппер, крутая». Наверное, во мне тоже есть какая-то мужская отстранённость.

Как раз то, что больше всего режиссеров привлекает в Юппер. Но безумство все-таки не про вас?

– Про меня – бесстрашие. Постоянно провоцирую себя и постоянно ищу режиссеров, которые мне помогут в этих провокациях. Когда появляется человек, таланту и вкусу которого доверяю, тут же появляется смелость пробовать все что угодно. И даже в комедиях можно хулиганить, как в «Женитьбе Фигаро» в Театре Пушкина. Когда читала пьесу, графиня казалась одним из самых скучных персонажей. А в результате – столько удовольствия. Я обожаю эту роль, обожаю этот спектакль. Каждый раз иду и думаю: «Сегодня опять будет адреналин».

Говорят, искусство не может существовать без страха. Все художники боятся. Опуститься ниже однажды достигнутого, например. Чего боитесь вы?

– Проще спросить меня, чего я не боюсь. Мне всегда кажется, что всё, что со мной происходит, это случайность, иллюзия. Перед каждым выпуском нового спектакля  кажется, что в прошлый раз случайно получилось, и вот сейчас все поймут, что я, на самом деле, ничего не умею. В кино то же самое. Но в сомнениях – кайф! В соединении бесстрашия и дикого страха, который, конечно, ты обязан преодолеть. У тебя просто нет выбора. Если не преодолеешь, то никуда не двинешься.

И напоследок вопрос из анкеты Энди Уорхолла. Вы хотите, чтобы вас уважали за вашу красоту?

– Давайте я отвечу на этот вопрос лет в 60. Потому что моя красота уже будет по-настоящему принадлежать мне. 
  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Театр как средство легализации частной роскоши

    У Цицерона есть знаменитое высказывание о римском народе, применимое, кажется, к любому народу во все времена: «народ ненавидит частную роскошь, но любит общественное величие».   Театральные зрелища в древнем Риме были частью всенародного праздника – то есть общественного величия. ...
  • Лаура Пицхелаури: «Театр - это территория свободы»

    Сегодня Лаура ПИЦХЕЛАУРИ – одна из самых заметных молодых актрис петербургской сцены. Впрочем, знают её и в Москве: начиная с прошлого сезона, актриса задействована в МХТ им. Чехова – в спектакле «Человек из рыбы». ...
  • Марк Розовский: «Ни одного своего стихотворения не знаю наизусть»

    3 апреля - день рождения лауреата премии «Звезда Театрала» в номинации «Легенда сцены» Марка Розовского. «Театрал» поздравляет Марка Григорьевича и желает ему здоровья и энергии для воплощения его многочисленных творческих идей и планов. ...
  • «Повалять дурака»: пять актерских розыгрышей

    По одной из версий День смеха появился после того, как в 15 веке произошёл переход со старого стиля на новый, и отмечать Новый год стали 1 января. Над жителями, которые продолжали праздновать 1 апреля, подсмеивались. Со временем все, конечно, перестроились, но праздник остался. ...
Читайте также