Виктор Сухоруков

«Скучно быть серьезным»

 
Мы встретились в холле Театра Моссовета, где Виктор Иванович в этот вечер играл Домициана в «Римской комедии» Леонида Зорина. Но прежде чем начать интервью, актер повел корреспондента «Театрала» по коридору и стал показывать прикрепленные на дверях гримуборных таблички с именами великих артистов: Любовь Орлова, Ростислав Плятт, Георгий Жженов, Леонид Марков, Михаил Козаков. А у гримерки Фаины Раневской остановился и сказал, что в моменты неудач и огорчений он подходит к этой двери и… «вдыхает эфир», который дает силы для творчества.
– Я их физически ощущаю, – сказал он. – И это очень меня наполняет. А нынешние товарищи не только «не наполняются» – не слышат, не чувствуют, не поглощают. Они даже не знают, кто эти люди. Я говорю не о Театре Моссовета, а шире – о нынешнем поколении артистов, которым не интересно, кто был до них. Вот в чем трагедия.

– Но вам все-таки грех жаловаться. Вы очень органично вписались в жизнь Театра Моссовета, вот и недавно сыграли здесь уже третью большую роль. (Напомним читателям, что на сей раз это Домициан из «Римской комедии».) Сегодня, когда политическая атмосфера достаточно накалена, у вашего императора есть, наверное, конкретный прототип?

– Поверьте, я не планировал и не сочинял намеки. Я просто играю, и моя цель – заставить публику аплодировать мне, императору. Мой персонаж – олицетворение власти, жестокости, лицемерия. Человек, который окружает себя подобострастными людьми. Все, как в реальной жизни. Но я ни на кого намекать не собирался – ни на Цезаря, ни на Наполеона, ни на Сталина и советских генсеков… Почему я должен думать о них, если я в тунике и сандалиях бегаю по сцене? В тунике должен быть император того времени. А вот фантазии, ассоциации – это остается для публики. Сам актер не должен обслуживать чужой эпохой нынешнее время. А подсказывать, что все это уже было.

Конечно, я, как исполнитель роли Домициана, защищаю его принципы, его решения, оправдываю его шаги. Я хочу возвыситься над сатирой, как исполнитель. Однако пусть эту сатиру, эти намеки, метафоры сочиняет режиссер. Мой же император – человек, развращенный властью, а уж кого он напоминает зрителю – не мне решать.

Павел Осипович Хомский построил наш спектакль, казалось бы, весьма традиционно. Очень театрально, без всякой заумины, без каких-то компьютерных технологий и прочих новомодных наворотов. Но в спектакле есть прекрасные костюмы Виктории Севрюковой и декорации Бориса Бланка. Все основательно, красиво, музыкально. Я люблю эту постановку, и мне нравится пребывать в этой театральной «вкусности».

Когда получаю роль – для меня это как документ, как паспорт, в который я заношу все факты о своем герое – от вредных привычек до цвета глаз. Я не буду искать ответы на вопросы, которые требует система Станиславского. Главное, к чему я должен прийти, – это обязательно обслужить идею режиссера и стать персонажем, интересным публике. Для меня публика – всё! И если я обслуживаю режиссера, но мой персонаж будет неинтересен публике, я из спектакля уйду.

– По-моему, вы кокетничаете, Виктор Иванович. Мне кажется, от любой своей роли вы испытываете азарт. Вот недавно, например, в программе у Ивана Урганта вы просто переиграли ведущего…

– Ну что вы. Это заблуждение. На самом деле, это был сознательный выброс. Я предупредил Ивана о том, как буду действовать, и он одобрил мое поведение. Ваня мечтает, чтобы его гости превращались в хозяев студии. И были, как дети, которые не знают ни правил, ни законов, ни порядков. Там приветствуется любое безобразие.

– Вы и вели себя, как ребенок – такой непосредственный, игривый…

– Шоу должно продолжаться. Я не люблю на экране просто сидеть и разговаривать. Это скучно. Для меня суть – это движение. И по нашей театральной школе действие все-таки важнее, чем чувства. Чувства – это все равно некий парфюм, косметика образа. Но сам образ, если мертв, он не интересен. Почему все разгадывают «Мону Лизу»? Да потому что там есть душа. Точнее, ее пульсация. Она на меня воздействует, и, разглядывая ее, я ощущаю подмигивание эпохи Возрождения. Мне кажется, именно так она создана Леонардо. Таким образом, что он либо что-то не дописал, либо вложил в нее неизвестную нам технологию, которую мы до сих пор не можем разгадать.

– В мире еще так много неизученного. Человек даже сам себя не в состоянии до конца понять.

– Мы способны врать, молчать, лукавить, проклинать, предавать… И все это имея разум. Мне казалось, ну откуда у человека могут быть неприятности. Только если он не успел скрыться от извержения вулкана или упал замертво от землетрясения. Словом, от природных катаклизмов. Но мы же часто страдаем от человеческих изобретений, из-за человеческих поступков. И получается, что разрушаем себя сами, имея такой космический дар, как разум. Он нам повелевает думать, принимать правильные решения, а мы почему-то пускаем в ход оружие. Мы складываем отношения на склоках, сплетнях, вранье и стяжательстве. У человека, оказывается, не разум, а инстинкты занимают главенствующее место. В мозгах у человека бездна.

– А вы верите в то, что душа человека в его голове, а не в сердце?

– На этот вопрос отвечу, наверное, кокетливо, дилетантски – я не знаю. Но она есть, и это самое главное. Признаюсь, когда-то я сделал великое открытие: и смерть – женщина неплохая. Потому что она у каждого из нас. Я вдруг понял и материально ощутил, что это единственная родственница на земле, в космосе, в нашей жизни, которая нас роднит. Только мы с этим никак не можем согласиться. А это и есть примитивность нашего сознания. Нас бог создал примитивными, если мы все боимся своей родственницы.

И еще хочу сказать о боге. Чем дольше я живу, тем больше укрепляюсь в мысли, которая меня греет. Это мысль о том, что бог вторичен. Первична вера. И если вы верите, будет бог. Не верите – вам бог не нужен. Можно верить и в герань на подоконнике, и в человека с бородой – важна вера! Потому что все создается через веру. Она у меня сильна на нынешний день, и меня это успокаивает. Даже в те моменты, когда очень плохо, тяжело, отвратительно, дышать невозможно. Когда тебя предадут, подведут или что-то у тебя не складывается. Когда ты не только чувствуешь, но и наблюдаешь за несправедливостью. Когда ты с чем-то не согласен и когда ты попадаешь на территорию безвыходности. И как в это время помогает вера.

…И еще удивительным образом мне помогает память о прошлом. Потому что прошлое – это твоя наука, твои правила, твои напоминания, твой опыт, одним словом. И надо относиться к этому очень бережливо. Не распыляться, не растаскиваться, и не быть легковесным и легкомысленным именно к прошлому. И тогда прошлое может организовать твое великолепное будущее с меньшими потерями, с меньшими ошибками и с меньшими эмоциональными затратами.

– Видимо, опираясь на память прошлого, вы однажды сказали: «Я вымучил антиболевой рецепт, потому что тяжело начинал, а продолжаю светло и самодостаточно».

– Точно. Только опираясь на прошлое, которое помогает мне разбираться в настоящем, принимать решения и приводить себя в порядок. Особенно в психическом плане. Чтобы душа была спокойна, пребывала в светлом пространстве и гармонично с тобой существовала. Потому что душа, совесть, честь – они все за одним столом. И главное, чтобы они были.

Если в детстве я был любопытен, если в молодости я был страстен и одержим, то сегодня я рассудителен. Я похож теперь на поролон, который все впитывает.

– И опыт?

– Нет, нет. Опыт впитать нельзя, потому что он, как архив, как библиотека. Опыт – это мои полки, мои ячейки, это мой сейф. Но сегодня я себя строю, ремонтирую, беру с собой из прошлого все самое интересное, яркое. И стараюсь находить в себе талант и возможность использовать это в своей работе. Я сегодня собираю, как мне кажется, не лучшее, или худшее, а необходимое. И употребляю в своем механизме игры, в своей динамике жизни то, что не навредит другим. Я очень хочу быть сегодня не снобом, не ханжой, не занудой, не назидателем. Я хочу быть красивым, интересным, чудным и полезным.

– А почему именно чудным, а не чудным?

– Чудным можно быть один раз, а чудным всю жизнь. Актер не должен быть пресным, ровным, он не может быть простым. Он должен быть чудным, даже если красавец. Серьезным быть скучно. Это уже амплуа, а я не сторонник какого-либо амплуа.

– Это видно по вашим разноплановым ролям. Вы за один спектакль можете полностью перевоплотиться. Так, в «Тартюфе» из робкого, тихого создания превратились вдруг в настоящее чудовище…

– Спасибо, что вы напомнили мне о «Тартюфе». Я люблю этот спектакль. И то, что вы увидели и сейчас прокомментировали, меня радует. А ведь все случилось почти что в шутку.

Пригласил нас режиссер Павел Сафонов на пьесу «Тартюф» Мольера, и актеры стали читать по ролям. Читают минуту, пять, пятнадцать, двадцать. Еще до меня не дошло, а они все уже читают и вовсю играют. И я, утвержденный на роль Тартюфа, слышу, как они все меня поносят, славят, каждый выдает свою характеристику, выказывает свое отношение к Тартюфу, очень нелицеприятное. Слушал я, слушал, и когда до меня дошла очередь, вдруг остановил читку и сказал режиссеру: «Павел, вот я еще даже читать не начал, я еще на сцену не вышел, я еще вздоха не сделал, а посмотри, сколько вокруг меня отрицательных мнений – за что? Что я вам сделал? Я еще на публике не появился, а мне уже дали такую характеристику, что краше в гроб кладут». И вот такой разговор натолкнул нас на то, чтобы начать играть Тартюфа именно таким, каким вы увидели его в спектакле. Коконом – ни кем, ни чем и звать никак. А как интересно его играть!

– Вы говорите, что живете памятью. А насколько большое место в этом жизненном багаже занимает ваша работа с Петром Наумовичем Фоменко в Ленинградском театре комедии?

– Тогда я, к сожалению, не оценил его величия... Петр Наумович Фоменко – это одно из главных чудес в моей жизни. И хотя мы с ним просуществовали всего три года, он в обойме вместе с моими мамой, папой, с Алексеем Балабановым. Он в моем семейном альбоме. В коробке из-под обуви, где лежат фотографии всей моей жизни.

Меня ведь оставляли в Москве. Но Фоменко пригласил меня на главную роль 70-летнего старика в спектакль «Добро, ладно, хорошо», и я помчался к нему. Я был восхищен талантом этого великого человека. Понимал, что попал в руки к инопланетянину, но цены этому не знал. Когда я увидел прогон его спектакля «Лес», то испугался – это был спектакль будущего, спектакль из XXI века. А какой был великий спектакль «Мизантроп», а «Старый Новый год» – это чудо какое-то. И все эти чудеса меркнут на фоне одного спектакля молодого Фоменко – «Старый милый дом» по пьесе Арбузова. Когда я увидел этот спектакль, передо мной прошла вся моя жизнь. Этот спектакль звучит в моей голове всеми своими мизансценами, интонациями, актерскими голосами, оформлением. Он звучит во мне, как колокол, как образец великого театра.

И когда Фоменко уйдет из театра, а потом меня выгонят – это уже будет другая жизнь, из которой я выйду не через дверь и даже не вынырну, а пулей выскочу. Как будто неведомая сила, как торпеда из подводной лодки выкинет меня на свет божий. И, слава богу, я не растеряюсь. И сегодня перед вами сидит совершенно другой человек.

– Сегодня про вас говорят: он великий артист, даже гениальный…

– Это все результат памяти прошлого. Поверьте мне, я сегодня не напитавшийся опыта, не апробированный, побитый человек. Есть некая реинкарнация во мне. Я порой себя не узнаю сегодня – не пьющий, не курящий, думающий, дисциплинированный, аскетичный, любящий жизнь, уважающий коллег. И самокритичный – все это про меня. Каким-то вещам я сам себе удивляюсь: откуда это? Я сроду таким не был. Но так собралась моя планета.

– Наверное, все это надо было выстрадать?

– Да, выстрадать. Но могу и по-другому сказать. А может, я это не выстрадал, а украл из наблюдений, из опыта, из замираний во время скитаний. Настрадался так, что взял и украл понятие жертвенности. Я расшифрую: «Не жалею, не зову, не плачу…». Хотя плакать полезно. Плачьте.

Я вдруг сформулировал три принципа своей жизни, которых я придерживаюсь. Это терпение, жертвенность и верность (то есть отсутствие предательства). Расшифровываю, потому что все почему-то обращают внимание на слово жертвенность. Это не потеря. Это щедрость. Под этим словом я подразумеваю жертвенность собой. Совершая добрые дела, растрачивая свои силы, не жди ничего взамен. Теряя, не жалей об этом. Вот это и есть жертвенность. А терпение, потому что, конечно, я немного с опозданием проживал жизнь и сегодня хочется, чтобы все было по пунктам, спокойнее. Потому что сил не хватает. Ноги-то бегут все медленнее и медленнее. Как ни странно, но физиология диктует душе поведение. Все, что имеет ограничения, не имеет простора.

– Вы прожили в Ленинграде 26 лет и все-таки решили вернуться…

– В Питере я не жил. Это было мое путешествие. Я не уехал, не переехал, не перебрался. Я просто вернулся в Москву. Она меня обняла и сказала: «Ну, слава богу! Я не ждала тебя, но раз ты вернулся, тебе будет здесь хорошо». Я так ее почувствовал. Меня приняла Москва вся: театральная, киношная, искусствоведческая, медийная. Может потому, что я приехал не пустой и не чужим. Не безвестным. Может, она обняла меня корыстно, а я готов был на любую любовь. Лишь бы любовь. И когда спрашивают: «А где тебе больше нравилось?» – отвечаю: «Там, где любовь». А про Питер сказал: «Он меня принял, но не полюбил». И сегодня, прожив уже четырнадцать лет в Москве, я проживаю год за три. Я успел за эти годы столько, сколько не успел и не сделал, и не прожил, и не получил в Ленинграде. Это факт.

А каким мистическим было мое возвращение. Режиссер Виталий Максимов предложил мне сыграть Мандельштама в документальном цикле «Серебро и чернь». Причем снимать он решил в доме на Проспекте Мира, где я приобрел квартиру. Кроме того, в моем подъезде, на моей лестничной клетке с решетчатым лифтом. И вот я, поднимаясь по лесенке своего московского дома, читаю: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез» – стихотворение, которое Мандельштам посвятил Ленинграду. Чудеса.

И все это происходит с одним человеком. И я, не привыкший к этому, говорю, что это не моя обыденная жизнь. Это мои награды. Это мои небесные призы, мои ордена. И в театрах у меня сегодня всегда аншлаги. Ко мне идет моя любимая публика. Я раб царицы по имени публика. И эта царица аплодирует мне, и она позволяет себе в конце спектакля передавать свой восторг криками «браво!»

Я очень счастливый человек. И поэтому, что бы ни происходило в жизни, у меня нет права жаловаться. Потому что я сегодня тружусь полнокровно, полноценно, самодостаточно и очень, очень продуктивно.

– Виктор Иванович, вы говорите о счастье, но все сводится только к работе. А вы когда-нибудь отдыхаете?

– Конечно, отдыхаю. У меня есть дом, дача, огород и сад, в котором все цветет. У меня есть деньги, чтобы куда-то поехать отдохнуть. Я люблю путешествовать и много езжу. Люблю Скандинавию, Европу, Америку, собираюсь поехать в Голландию. На 60-летие съездил в Италию, и мне там очень понравилось. Я проехал от Милана до Венеции, где жил в маленькой гостинице, в номере с балкончиком и с видом на гавань. И там со мной произошел удивительный случай. Я приехал на остров Мурано, иду по улице и вдруг слышу, как меня по имени окликает мужской голос. Оказалось, молодой человек из Словении увидел меня сквозь витрину кафе, узнал и выскочил на улицу, чтобы на ломаном русском наговорить комплиментов по поводу моей работы в фильме «Брат-2».

Друзья мои – вот она, слава. Вот она, зрительская любовь. И эту любовь надо отрабатывать, и не восемь часов, а все двадцать четыре. Не обретать высокомерие, не возвышаться над всеми, не превращать свой нос в бронзовый клюв. А благодарить за эту любовь и трудиться. Вот и все.


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «В Москву, в Москву»

    В четверг, 10 октября, в Музее Москвы состоялась премьера постановки режиссера Дмитрия Крымова и продюсера Леонида Робермана «Борис». Еще не начался спектакль, а сразу становится жаль мальчиков. Вот они побросали портфели и играют в футбол. ...
  • «Вы открыли нам новую эру!»

    Двенадцать вечеров подряд в самом центре французской столицы на сцене театра «Мариньи», расположенного на Елисейских полях, вахтанговцы играли «Евгения Онегина» и «Дядю Ваню». Почти десять тысяч зрителей побывали за это время на топовых спектаклях Римаса Туминаса, принимая их чрезвычайно эмоционально и восторженно. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также