Кто кому Йорк?

«Ричард III» в Коляда-театре (Екатеринбург)

 
Пустая сцена с трех сторон огорожена скамьями. Чередой выходят разряженные в пух и прах актеры – узкие платья горят пайетками, анилиновых расцветок лосины и шарфы, курточки фальшивого меха.  Мужчин не отличить от женщин, и у каждого – рогатка за высоким голенищем сапога. Дешевый, провинциальный, слепящий шик. Расселись чинно, тесно по всему периметру, замкнув его собою, словно ринг. Четвертая его сторона – зрительский ряд, зритель сразу становится соглядатаем, если не соучастником.

Ричард, которого играет премьер театра Олег Ягодин, появляется из-за спин, небрежно посвистывая, выглядывая то из одной двери, то из другой. Вязаная шапка по-хулигански сбита на макушке, растянутая «майка-алкоголичка», огромные клещи перекинуты через плечо, в руках моток веревки. Разнорабочий? Бродяга? Монтировщик? Нарочито, вызывающе иной – без плебейской роскоши прочих, сразу приковывающий внимание небрежностью, почти стертостью облика вместе с ощущением опасности, расслабленностью и сосредоточенностью разом – и необъяснимой властью, которую он захватывает над всеми молча сидящими на сцене и в зале.

Монолог о своих преступлениях – «Творю я зло» – он произносит, без тени сомнений презентуя себя как вершителя судеб. Это роль, взятая на себя как на лучшего и единственно возможного исполнителя. Он уверен в своем праве, потому что знает силу своего дарования. Спокойно, монотонно Ричард повествует о содеянном, ритмичными, повторяющимися движениями выплетая веревкой по гвоздикам в стене бесконечное YYYYY, пригвождая каждое слово. Перед нами – актер, дорвавшийся до вожделенной роли, сдерживающий пламя азарта под маской ледяной беспощадности. Он готовит сцену себе и себя к сцене. Ричард не горбун и даже не дает себе труда сгорбиться, не хромой, нарочито небрежно имитирует хромоту, карикатурно припадая на ребро сапога. Минимальные приспособления и актерский дар и так всех убедят. Заляпывая белую майку настоем каркаде, натирая лицо и руки – смешивая цвета крови и земли, он гримируется перед главным спектаклем, в который превратит свою судьбу и судьбу королевства.

А что же подданные? Эта разряженная толпа – не жертвы Ричарда и не противники. Нет никакого противопоставления узурпатора и народа, они – плоть от плоти друг друга. Это единое тело, жадное до кровавых игр и зрелищ. Приближенные то вытанцовывают по сцене, топая и семеня, тряся бубнами, то выстраиваются в затылок друг другу лицом в зал, превращаясь в сторукое божество, медленно вздымающее и опускающее крылья. Ричард скрючится у ног этого многоглавого демона, а через секунду они поменяются местами – толпа рассыплется в круг, падет ниц перед ним. Кто здесь кем правит – не ответить. Это симбиоз, где обе стороны питают друг друга. Привычный залихватский ритуал, в котором все рады участвовать, где у каждого своя партия и никто не хочет выйти из игры. 

Игра – ключевое слово для этого спектакля, и включает она несколько уровней. Перед нами игра социальная, едкая пародия на все типы отношений и масок, надеваемых в обществе. Вот леди Анна в исполнении Василины Маковцевой превращает свои рыдания над телом мужа в бенефисное выступление провинциальной примы, патетически воздевая руки и утрированно предаваясь выспренней скорби. Вот Сергей Федоров в роли короля Эдуарда, сначала спокойно выходит в центр сцены и лишь затем резко обмякает на руках придворных, дрожащими жестами и слабым голосом изображая крайнее нездоровье обреченного монарха, губящего своей немощью и страну. Вот Александр Кучик вьется вокруг Ричарда, заглядывает снизу в глаза, умильными ужимками рисуя собачью преданность сэра Кетсби своему хозяину. Вот королева-мать – крошечная, резкая по-птичьи Вера Цвиткис – клюет словами, стараясь побольнее, своего преступного сына, самой заученностью интонаций показывая, как привычна  и постыла эта перебранка им обоим.

Никого не жаль в этой круговерти убийств, никто не человек в полном смысле. Вместо людей здесь – существа: шипят, извиваются. Затолкав чайные пакетики за щеки, превращаются в каких-то земноводных со свисающими из углов рта чайными хвостиками. Даже дети-принцы – либо злобный, визгливый, брыкающийся герцог Йоркский в исполнении Ксении Копарулиной, либо робкий, безвольный, водянисто-блеклый принц Уэльский, сыгранный Игорем Алешкиным как ученик-ботаник.

Злая детская игра – еще одна краска спектакля. Поскольку нивелировано человеческое – подчеркнуты животное, инстинктивное и инфантильное, неосмысленное начала. Здесь играют в заговоры и убийства, страшным шепотом передают друг другу глупейшие пароли, хихикают, подначивают друг друга, пинают исподтишка, пуляют друг в друга из рогаток, реплики порой произносят манерно, кривляясь, как на школьном утреннике. Ричард раскачивается на игрушечной лошадке, подушку громоздя на голову, как треуголку. Рогатка – главный символ спектакля, детское орудие в мире, где нет взрослых, где никто не объяснил про добро и зло.
Пытки здесь – вид не только игры, но и острейшего удовольствия. Ричард пытает сам себя, пробуя все, что под руку подвернулось – ножницы, вафельницу, клещи, молоточек. Пялит бешеные от восторга глаза. Приближенные сами себя заковывают в колодки, ложась под скамейки, и сладострастно обхватывая их руками и ногами. Когда на сцену фурией врывается вдова прежнего короля Маргарита – Ирина Плесняева, хлеща всех вокруг сорванным полушубком, придворные, а особенно Ричард, очевидно наслаждаются, подставляясь под ее удары. Физиологичность его жажды власти и отношений с народом доведена до максимума простым и ярким приемом – живая змея в руках, которую он то облизывает, то словно высасывает ее яд, то запускает под женскую юбку или позволяет скользить по своему телу – образ разом и фаллический, и библейский – змей, сливающийся с новым воплощением зла.

Сексом душно веет от сцены придворного бала, томного и порочного, где пары извиваются, многообещающе вложив друг другу в рот все те же чайные пакетики. Или от повторяющейся трижды сцены насилия Ричарда над женщинами: накинуть на шею жертве резинку от рогатки, порвать зубами упаковку чайного пакетика, как презерватив, взять его хвостик в рот и опустить в полуоткрытый женский рот, превратив поток ее проклятий в стоны страсти. Зачем менять этот отработанный прием, где насилие срифмовано с сексом, а власть – с уверенным актерским мастерством? Покорив так Анну, Ричард удовлетворен и горд собой, как после успешной премьеры, и почти автоматически повторяет эту находку, чтобы позже унять других беснующихся вдов. Что помогает Ричарду взойти к вершине власти? «Лишь дьявол и притворный вид» – чистая страсть ко злу и лицедейский дар. Нет власти большей, чем власть актера над зрителем. Ричард просто лучший из актеров в королевстве.

И здесь игра выходит на свой высший, сугубо театральный уровень. Это слепяще-яркий, мгновенно впечатывающийся в память поток зрительных образов и музыкальных тем. Финалы двух действий – сцены торжества Ричарда и его гибели – оказываются самыми сильными, визуально безупречными, где сама их красота едва ли не затмевает жуткий смысл происходящего. В сцене коронации кипят и извиваются дымные языки, столбы кровавого света режут пространство, грохочет музыка, и меж рядами подданных – застывший Ричард в длинной мантии, на постаменте, неотрывно, победительно, в упор смотрит в глаза зрителю. И зал не в силах противостоять совершенному в своем роде акту зла, доведенного до уровня искусства, абсолюта. В конце второго действия, в сцене ночного кошмара перед последней битвой Ричарду являются духи убитых, сбитые в блестящую стайку. Свои проклятия поют, словно кафе-шантанный номер – а он стоит спиной к залу, обнаженный, и змея медленно скользит по нему – испытывает ли он ужас или упивается собой? Единственный момент, когда человеческая интонация боли, тоски, одиночества вдруг звучит в спектакле, по контрасту с его общей нарочито вычурной мелодикой – это прощальный монолог Ричарда на опустевшей сцене. На коленях, ссутуленный, истово бичующий себя связкой змей по вздрагивающей спине и трудно, глухо говорящий о преступлениях своих и об отсутствии любви как их истоке.
Зло в этом мире тотально, все – соучастники преступления. Все наслаждаются, купаются в своем лицедействе, оплаченном кровью. Вопросы правды и права сняты за неактуальностью. Крик «Уай», многократным эхом звучащий – это не английское «Why?», это просто буква – Y, та самая рогатка. Это не вопрос, это ответ – образ войны всех со всеми. Какая разница, кто кому Йорк? К трону рвутся все, как на сцену. Оказаться рядом с правителем – значит появиться в круге софита, стать действующим лицом. Тенью, соглядатаем, учеником следует за Ричардом безмолвный некто – сидит в уголку, следит, запоминает. В финале над поверженным кумиром он назовется Ричмондом и завопит писклявой птицей тот самый монолог, с какого начал Ричард, замкнув в кольцо сюжет, вновь предложив толпе ее любимый образ. Ни человека нет, ни бога, ни добра, ни зла – лишь вечный сюжет рождения тирана из многоцветной протоплазмы, поглощения его и нового рождения.

Мир как театр, где все актеры, но нет зрителя, нет божьего ока, перед которым ведом был бы стыд. А зло ведь очень театрально. Дьявол – отец обмана. Игра – его стихия. И здесь явлена обратная сторона театра, темная, всевластная, ритуальная. Ни проблеска божьего света. Только блеск – мишурный, ядовитый, адский. Этот спектакль – разом и провокация и ворожба. И полный дьявольской энергии мир этого спектакля искушает зрителя: отшатнешься или покоришься? Поскольку на сцене никто никому не противостоит, главный вопрос перекинут через рампу: отвратит это или зачарует? И кажется, что природа зла едва ли не самого режиссера заворожила – так он вглядывается в него, танцует, как шаман, не в силах оторваться. Что исследует Коляда – зло? Власть мирскую? Или все же театр и его возможности? И зритель, как те змеи, оказывается заколдован и покачивается в такт. 
  • Нравится

Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • «Летят журавли» покажут на Берлинале

    Отреставрированную советскую картину «Летят журавли» покажут на 68-м Берлинском международном кинофестивале, который будет проходить с 15 по 25 февраля, сообщает пресс-служба Министерства культуры. Премьера оцифрованной версии состоится в рамках программы «Классика Берлинале». ...
  • Александринка отправилась в Париж

    Премьерный спектакль «Крум» Ханоха Левина – «комедию с двумя свадьбами и двумя похоронами» – Александринский театр будет играть с 18 по 28 января на сцене Театра Жерара Филиппа в Сен-Дени (северный пригород Парижа). ...
  • В Москве начинается фестиваль «Коляда-Театра»

    Традиционная встреча с «Коляда-театром» в этот раз состоится в Москве с 15 января по 2 февраля. В рамках театрального марафона, помимо 29 репертуарных названий, пройдут читки пьес уральских драматургов, показы фильмов творческой студии «KinoLook», премьеры Центра Современной Драматургии. ...
  • Мариинский театр открывает в Риме «Русские сезоны»

    В четверг, 11 января, Мариинский театр начинает в свои выступления на фестивале Чайковского в Концертном зале Национальной академии Санта-Чечилия в Риме в рамках масштабного культурного проекта «Русские сезоны». Выступления «Мариинки» пройдут с 11 по 16 января. ...
Читайте также