Владимир Вдовиченков

«Стараюсь стать гурманом от жизни»

 
Большинством голосов зрители назвали Владимира Вдовиченкова одним из лучших актеров минувшего сезона: на премии «Звезда Театрала» он получил награду в номинации «Лучшая мужская роль второго плана» за роль Гусара в отставке в спектакле «Евгений Онегин». После церемонии актер ответил на вопросы издания.
– Владимир, поздравляем вас со «Звездой Театрала». А насколько важно для вас мнение зрителей? Вы доверяете публике?

– Вообще, мнение зрителя, конечно, важно. Было бы странно сказать, что мне все равно, как меня принимает публика: я же не сам для себя играю – тогда это был бы театр одного артиста и одного зрителя. В конце концов у любого «продукта», будь то спектакль или фильм, есть конечный потребитель – это не коллеги, не друзья, а именно обычный, независимый зритель. Другой дело, что нельзя идти на поводу у публики. Заполучить ее любовь и расположение по большому счету не очень сложно. Засчитываться могут и прошлые заслуги. Иногда люди за тебя все сами додумывают, и ты остаешься их любимцем, независимо от того, что делаешь сегодня. Поэтому некую планку отношений со зрителем все равно ты ставишь сам.

Мы же не стоим на месте: в своей жизни, в профессии мы постоянно хотим расти, делать что-то новое, давать и получать новые эмоции. Но если исходить только из отзывов и комментариев, то продолжить внутренний и профессиональный рост не получится. Ты всегда должен быть чуть-чуть впереди зрителя, чтобы тебе всегда было чем его удивить. Хотя иногда зрительские замечания бывают удивительными. Человек видит то, чего мы, может быть, даже не закладывали, или, наоборот, не видит того, что мы хотели показать. И вдруг взгляд со стороны открывает новые горизонты. В этом смысле созидательное партнерство со зрителем может быть интересно. А хула или восхваления – это просто данность, некие нюансы или сопутствующие бонусы.

– Многие ваши коллеги, как правило, сетуют на зрителя, говорят, что раньше люди знали, зачем они идут в театр, были подготовлены. А сейчас в большинстве своем идут с расчетом на то, что их будут развлекать.

– У меня был педагог по литературе во ВГИКе, и он однажды сказал правильную вещь: как только вы начнете просвещать зрителя, он уйдет. Вы пришли, чтобы играть с ним в игру, в процессе которой происходит подспудная внутренняя работа, и она не должна быть очевидной. Не просто открыл дверь – и на тебе, все вылил, а предложил разные ключики, разные способы считать идею. Любой, даже неподготовленный зритель к игре готов всегда, а любая игра подразумевает элемент развлечения. И это не всегда плохо. Это не всегда айпад, телевизор и «на диване валяюсь». Развлечение – это возможность мозгу, который все время трудится, душе, которая переживает какие-то проблемы, вдруг расслабиться и понять, что она не одна, что есть такие же несчастные и есть такие же счастливые. Нельзя человека заставлять проглатывать «пилюлю». Нужно сделать так, чтобы он сам захотел эту «пилюлю» проглотить. И нельзя идти на сцену с протянутой рукой, с расчетом на благодарность зрителя – тебе обязательно положат камень. Публику нужно обмануть, удивить, запутать.

– Для вас важно признание и мнение коллег по киноцеху или театральному цеху?

– Мнение важно, например, я только что закончил экспедицию, снимался в фильме Андрея Звягинцева «Левиафан» с замечательной партнершей Леной Лядовой. На меня произвело большое впечатление мастерство этой артистки, человеческое и профессиональное. Со стороны – маленькая девочка, но я был просто поражен ее умением подсказать. Она всегда настолько тонко чувствует ситуацию, настолько точно понимает происходящее, что хочется спросить совета. Мы играли с ней несколько сцен, где без этого партнерского контакта никак не обойтись. Нужен именно актерский ансамбль – то, что всегда предлагает Римас Туминас: как только сложится ансамбль, внутри возникнут индивидуальности. Лена как раз предлагала игру компанией: «Давайте вместе!». Это крайне редко бывает.

– Насколько вы доверяетесь режиссеру? Вы ведомый артист?

– Я не всегда доверяю сам себе, но за большим режиссером я готов идти в любые дали. От талантливых людей идет что-то такое, чего нельзя объяснить словами. Ты видишь, как человек берется за материал, как он с ним работает, насколько он аккуратен и осторожен, насколько тебя и других понимает. Но иногда даже непонимание импонирует. Ты видишь, что у человека нет готовых схем и штампов, но есть попытка что-то найти, и он чувствует, где это искать. Когда знаешь, что можешь помочь, можешь быть инструментом, тогда за режиссером легко идти. Ты не задаешь себе кучу вопросов, а просто делаешь это и все. Бывает наоборот: ты даже готов, но не чувствуешь режиссера, и не потому что он плохой или ты плохой. Иногда не подходят шестеренки в механизме – и не работает музыкальная шкатулка. А достаточно просто другого человека поставить – и вдруг все заиграет.

– А с Римасом Туминасом вы в этом смысле совпадаете?

– Думаю, да. Я сыграл уже в трех спектаклях, которые он поставил: «Дядя Ваня», «Ветер шумит в тополях», «Евгений Онегин». Работать с ним очень трудно и легко одновременно. Но это трудности особого рода: они начинаются, когда я не успеваю за ним в понимании происходящего и начинаю злиться. Но у меня не возникает вопроса, правильно он делает или неправильно. У меня возникает вопрос, понял я или не понял. Римасу я безоговорочно доверяю: что-то в нем есть необъяснимое, он смеет чувствовать то, чего мы, артисты, не чувствуем, смеет не бояться того, чего боимся мы.

Он ставит тебя, казалось бы, в дискомфортное положение, но ты, проламываясь через это дискомфорт, понимаешь, что по-другому и быть не могло. Это не должно быть удобно. Это не должно быть привычно. Конечно, со временем это становится и удобным, и привычным, но в результате умирает. Поэтому возникают все новые и новые спектакли. Не знаю, какие-то горизонты, какие-то миры у него есть, которые он знает и может показать, может повести в эти миры, в свои. С ним интересно.

– Однажды Римас Владимирович заметил, что не работает с характерами. По его словам, характер «ходит по земле» и не дает возможности от нее оторваться. Вы, как мне кажется, артист характерный, а Туминас, получается, не характер вам предлагает играть, а нечто другое…

– Давайте определимся с понятием «характер». Это не харизма, а, условно говоря, характеристика человека, ограниченный набор качеств: например, есть скряга, а есть широкая душа. Характер предполагает однозначность, а Туминас категорически против этого. Он говорит о многохарактерности каждого из нас, о том, что внутри мы невероятно разные: непредсказуемые, неоднозначные, запутанные. И широчайший пример этому – наш спектакль «Дядя Ваня». Возьмите Серебрякова, пафосного профессора, поглощенного низменными желаниями, возьмите Елену Андреевну, женщину, которая следует за мужем, а внутри у нее котел кипит. Если мы обозначим их определенными красками, это будет неинтересно. А когда человек все время переливается своими гранями, ты начинаешь узнавать в нем себя. Туминас постоянно говорит: «Ищите человека». Не в том смысле, что «человек» – это звучит гордо», а в том, что человек – это бездонная бочка и найти в ней можно все что угодно. И, кончено, он прав. Мне повезло работать с режиссерами, которые исповедают ту же историю, что и Туминас. Это и Звягинцев, и Буслов, которые выворачивают тебя наизнанку.

– А как вас судьба свела со Звягинцевым?

– Я с Андреем не был знаком. Много слышал, много видел. Но авторское кино всегда проходило мимо меня. И вдруг пригласили на пробы. Я поехал, познакомился – и все как-то совпало. Снимали, ездили в экспедицию, сегодня группа возвращается домой. Осталось несколько съемочных дней.

– То есть это ваш дебют в авторском кино?

– По большому счету да. Хотя я работал со странными режиссерами. «Седьмой день» Кахи Кикабидзе – совсем не мейнстрим. И предложения были заманчивые.

Однажды мне звонит Фернанду Мейреллиш, человек, который снимал «Город бога», фильм на все времена, и зовет сниматься с Хопкинсом, с Джудом Лоу. Я думал, что умру от счастья. И вдруг проходят буквально три года, англичане мне предлагают проект, а я отказываюсь. Мне интересно работать со Звягинцевым, потому что это совсем другая история. Понимаю, что, если бы лет 10 назад мне кто-то сказал, что британскому проекту с большими британскими артистами я скажу «нет», не поверил бы. А сейчас могу себе это позволить.

– Это действительно смелый шаг.

– Но я думаю, что он правильный. Во всяком случае ничего большего, как удовольствие работать на картине с Андреем, я не испытывал в кино. Это удивительно, и пусть мне скажут, что я, как попугай, твержу на всех углах, насколько Звягинцев крут. Он в самом деле крут – и как режиссер, и как человек, преданный делу.

– В кино вы работаете на износ, снимаетесь без остановки. За один 2012-й я насчитала шесть ролей. Складывается впечатление, что вы – человек действия. Главное – действовать, неважно какой будет результат. Это так?

– Нет, вы ошибаетесь. Работаю ли я на износ? Нет, просто иногда совпадает. Как правило, полгода ничего не делаешь, а потом одновременно возникают несколько проектов. Раньше была жажда действий, погоня за количеством, которое, бывает, перерастает в качество. Сейчас я то ли цинизма поднабрался, то ли внутреннего понимания, что жизнь – это колесо, а я – белка: быстрее ты бежишь, медленнее бежишь, по большому счету ничего не меняется. Поэтому иногда могу себе позволить просто сойти с колеса и вообще ничего не делать.

– Театр не страдает от напряженного и рваного ритма? Не возникает внутреннего выгорания?

– С одной стороны, когда много снимаешься, много работаешь, притупляется все – и для театра это минус. Поэтому твоя задача как артиста – всегда быть в тонусе, чтобы ты был необходим. Театр жесток, он церемониться не будет: как только ты выгорел и стал неинтересным, тебе говорят «до свидания». Служение в театре предполагает уважительное к нему отношение. Как только начнешь думать, что ты всемогущий и можешь везде успеть, поймать Бога за бороду, тебя накажут так или иначе – усталостью, отсутствием ролей, неприятием зрителя. Но самое страшное даже не это, а внутреннее разочарование в том, что ты делаешь. Зачем все это? Просто есть некая иллюзия, что люди становятся умнее, добрее, светлее. Хочется в это верить.

– Если человек развивается, значит, он в любом случае становится лучше.

– Я не скажу, что он становится лучше, он становится другим. Вместе с развитием у человека появляются новые возможности, открываются новые пути. Когда ты сидишь на месте, никаких путей у тебя нет, ты просто зарос мхом. А когда есть дорога, пускай любая дорожка, она куда-то тебя ведет, и что-то в твоей жизни может измениться.

– Вы помните не лучшие времена этого театра. Не возникало желания хлопнуть дверью и уйти?

– Возникало. До того, как пришел Римас, я несколько раз писал заявление об уходе, потому что в то время наш Вахтанговский театр представлял собой жалкое зрелище. Постановки, скажем прямо, не соответствовали ни уровню, ни возможностям театра. Иногда и сейчас хочется уйти, когда сильно устаешь, когда понимаешь, что вот уже 5 лет играем спектакль, ну и что? Казалось бы, странный вопрос «и что?» На этот вопрос нет ответа. Но периодически есть желание все поменять.

– Что останавливает? Преданность делу, преданность режиссеру?

– Нет, останавливает то, что ничего лучшего я не испытывал. Ничего более сильного, ничего более созидающего и разрушающего, чем театр, в моей жизни не было. Жить вне игры и театральной условности – сложно, и альтернативы не вижу. Хотя многие бывшие театральные артисты говорят: «Как только ушел из театра, понял, что жизнь наконец обрела смысл. Я больше не раб и заложник бредовых идей, сумасшедших режиссеров. Я могу позволить себе отдыхать, сниматься…» Иногда соглашаешься. Но наступает та самая волшебная минута, когда открывается занавес и ты понимаешь: нет, ребята, я это не продам ни за какие коврижки. Ты знаешь, что тебя здесь ждут и от тебя многое зависит. Ты создаешь здесь то, что без тебя, кажется, невозможно. И это ощущение принадлежности большому делу сродни утопическим идеям построения мира, где мы нужны друг другу, мы чувствуем друг друга, мы любим друг друга или ненавидим. Но мы – команда. В этом, мне кажется, и проявляется высшая человеческая сущность, когда мы вместе делаем важное дело. Пускай это Вавилон, пускай вилкой воду черпаем из океана, но мы делаем. Иногда это происходит и в кино. На съемках у Звягинцева было то же ощущение. А когда мы просто приходим «работу работать», тогда грош всему цена, тогда это магазин или офис. Сейчас даже крупные компании, как Google, пытаются создать атмосферу игры, команды, понимая, что никакие деньги не заменят чувство локтя. Когда есть единомышленники, тогда это работает.

– Вы как театральный артист, наверно, давно уже переросли себя как артиста кино. А если случится наоборот? Если фильм, который вы со Звягинцевым делаете, станет новой ступенью, с которой уйдете на территорию авторского кино?

– Я на самом деле по профессии киноартист. Я учился во ВГИКе и никогда не думал играть на сцене, для меня это совершенно случайная история. И я бы не хотел, занимаясь театром, потерять кино. Многие артисты находят себя в театре и к кино относятся очень спокойно. Нет, я люблю кино, это придуманная история, придуманный мир. Я стал меньше сниматься, потому что мне показалось, что надо набрать, надо поучиться. И театр – это мои университеты. Он ни в коей мере не отнимает у меня кинематографа.

– Прибавляет?

– Да, прибавляет. Это все-таки разные профессии, но они друг друга дополняют. Вот я после съемок Звягинцева приехал, стал по-другому играть спектакли. А поиграв на сцене, по-другому работаю на съемочной площадке. Но должен сказать, что в этом деле я еще до сих пор новичок. Дай бог хоть чуть-чуть приблизиться к представлению, что должен уметь или испытывать актер.

– У вас даже есть четкое представление?

– Есть приблизительное представление. Я ощущал это несколько раз, когда все то, чем ты занимался, чему ты учился, к чему ты стремился, вдруг совпадает в единый миг во время спектакля или съемки – и ты понимаешь: случилось то, к чему ты шел 42 года. В эти мгновения ты как тот самый проводочек, через который идет ток, как та лампочка, которую наконец включили и она горит. Ради этого ее и создавали. Ради этого и стоит заниматься театром и кино.

– Что имеет в виду Туминас, когда говорит, что иногда готов артистам выколоть глаза?

– Режиссер все равно злодей, Карабас-Барабас. Он все равно вынашивает и реализует свои идеи, и ему кажется, что артисты, снимаясь, уезжая, даже выходя за пределы театра, «забивают» себя тем, что ему не надо. Иногда мы несем на сцену мусор, который услышали, увидели, пережили, но который не имеет никакого отношения к настоящей жизни. Это просто суета. Ты, приходя в театр, не просто должен сдать в гардероб верхнюю одежду, а снять с себя все, что нацеплял за день. Это некая внутренняя подготовка – найти внутри нужный баланс, чтобы ты был готов видеть, слышать, играть и в то же время оставался самим собой.

– А успех не разрушает? У вас самый успешный театр в Москве. Билетов не достать. К успехам привыкаешь быстро. Приходится «бить себя по затылку», чтобы развиваться?

– Наш театр сейчас на вершине, казалось бы, самый востребованный, самый посещаемый. А куда расти? Какой следующий шаг? Это настораживает. Значит, когда-нибудь начнется спад. И этот момент придет. Обязательно будут и разочарование, и привычка, и нужно будет изобретать новые пути. Все это будем делать – никуда не денемся. Чтобы подняться на новую вершину, надо сначала спуститься. Но спуститься можно разрушенным, а можно, наоборот, заряженным и подготовленным, с пониманием того, что этот спуск неизбежен.

В общем, успех не пугает, наоборот, мне кажется, помогает нам сейчас. Другое дело, что он бывает мнимым: все давным-давно умерло, а еще висит табличка «Самый успешный театр». Главное, чтобы мы вовремя понимали, когда эту табличку вешать, а когда снимать.

У меня даже есть предложение. Вручили мне звание заслуженного артиста, а спектакли я играю по-разному. Бывает хорошо, бывает ужасно. Так вот, я считаю, что если ты уже в который раз плохо сыграл, звание надо снимать. Это решение должно приниматься…

– Кем?

– Не знаю, если бы это было возможно, давно бы придумали.

– То есть вас бы это стимулировало?

– Конечно. Человек не может вечно быть чемпионом мира по боксу. Всегда найдется претендент, который захочет и сможет это звание забрать. А у нас как? Получил артист звание и уже ничего не играет или играет отвратительно, на трех штампах. Половина народных артистов и на сцену не выходят. А если выходят, то на это смотреть невозможно. Думаешь: «Ну, ничего себе, катастрофа какая-то!» И звание девальвируется, и стимула у человека нет. А что дальше? Нет же звания «международный артист».

– Но, с другой стороны, народный артист – это такая условность…

– Ну да, просто мы сейчас говорим не о популярности, а о стимуляции артиста.

В этом смысле успех имеет двойную сторону. Он, как Red Bull, окрыляет, в любой сфере – от мастерства изготовления ювелирных изделий до спортивных достижений. Когда ты делаешь – и все мимо, мимо, мимо, наступает момент разочарования. Значит, я не вижу, не знаю, не чувствую – и начинаются проблемы. Как только возникает успех, ты уже откладываешь себе ключики, которые к нему ведут. Но, поверьте, наступает момент, когда успех становится не очень важным. Успех какой? Успех чей? Если ты человек адекватный, то понимаешь, благодаря чему это работает. Ты знаешь механизмы успеха и снова ими пользуешься, но через 10, 20, 30 спектаклей это начинает мешать.

Идет время, ты приходишь на репетицию новой постановки и понимаешь, что опять ничего не знаешь, ничего не умеешь, что вообще ты бездарный – и нужно все начинать с нуля. Должен сказать, что в этом деле я еще до сих пор новичок. Дай бог хоть чуть-чуть приблизиться к представлению, что должен уметь или испытывать актер.

– У вас даже есть четкое представление?

– Есть приблизительное представление. Я ощущал это несколько раз, когда все то, чем ты занимался, чему ты учился, к чему ты стремился, вдруг совпадает в единый миг во время спектакля или на съемке – и ты понимаешь: случилось то, к чему ты шел 42 года. В эти мгновения ты как тот самый проводочек, через который идет ток, как та лампочка, которую наконец включили и она горит. Ради этого ее и создавали. Ради этого и стоит заниматься театром или кино.

Когда я окончил ВГИК, мне хотелось популярности. Сейчас я знаю ей цену, знаю, как это бывает здорово и как это бывает скучно. Теперь у меня деньги в другом банке и удовольствие я ищу в другом. Стараюсь стать гурманом от жизни. Может быть, это «погоня за призраком», есть у нас такое выражение в компании друзей. Но все время хочется движухи.

– Здесь, в Театре Вахтангова, это есть?

– Театр не заменяет всей моей жизни, это ее часть. Вся жизнь состоит из вех: каждый спектакль – веха: сегодня, 14-го, 18-го, 28-го, 30-го. Это как некие точки, между которыми ты существуешь. Но сейчас они являются доминантой.

– Вашу роль Гусара в отставке тоже, наверно, можно назвать вехой? Вы же ее сами выдумали?

– Нет, я исходил из того, что просит режиссер. В «Евгении Онегине» он в меньшей степени занимался актерами, нежели в «Дяде Ване», но будет кощунственной неправдой сказать, что я сделал это сам. Это был титанический коллективный труд, к которому подключили даже специалистов-пушкиноведов. У нас была масса каких-то лекций, масса каких-то разговоров, то есть настолько была вспахана земля, что не вырасти в ней было бы просто преступно. Идея персонажа абсолютно туминосовская. «Евгений Онегин» невозможен без автора. Но я не претендую на роль автора. Я играю человека, который его как будто послушал и пересказывает, переводит в некую транскрипцию за счет сокращения, за счет своего видения этой истории. Пушкина засунуть в спектакль было бы преступлением, потому что это все-таки Пушкин-Туминас, а не Пушкин в чистом виде.

– Вы неоднократно цитировали в интервью своего педагога Георгия Тараторкина. В том числе говорили, что артист должен знать свои сильные и слабые стороны. В чем ваша сильная сторона?

– Сильная моя сторона в желании делать это и искать, а все остальное приложится. На самом деле я только спустя годы стал понимать Тараторкина до конца. Он привил своим студентам правильное отношение к работе. Актерская жизнь может быть легкой и стремительной, но ты все равно всегда должен понимать, что это магия, которую за фунт изюма не замутишь. Чудо до тех пор не произойдет, пока ты не сделаешь все, чтобы оно случилось. На мой взгляд, это самое важное, чему он нас научил, – работать над собой.

  • Нравится


Самое читаемое

  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «В Москву, в Москву»

    В четверг, 10 октября, в Музее Москвы состоялась премьера постановки режиссера Дмитрия Крымова и продюсера Леонида Робермана «Борис». Еще не начался спектакль, а сразу становится жаль мальчиков. Вот они побросали портфели и играют в футбол. ...
  • «Вы открыли нам новую эру!»

    Двенадцать вечеров подряд в самом центре французской столицы на сцене театра «Мариньи», расположенного на Елисейских полях, вахтанговцы играли «Евгения Онегина» и «Дядю Ваню». Почти десять тысяч зрителей побывали за это время на топовых спектаклях Римаса Туминаса, принимая их чрезвычайно эмоционально и восторженно. ...
  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также