Александр Титель

«В опере можно петь даже о современных политических событиях»

 
Художественный руководитель оперы Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко рассказал «Театралу», где найти новых Верди и Чайковских, как наладить агентурную сеть на Западе и соблазнить лучших драматических режиссеров на оперную постановку.
– Александр, Вы поставили оперу Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в  Латвийской национальной опере в Риге в декабре ушедшего года. Чем запомнилась эта работа?
– Один из самых любимых моих композиторов – Прокофьев, наряду с  Моцартом. Что-то между ними есть общее. Я догадываюсь об одной общей черте – по-детски радостное восприятие мира. Кстати, это одна из наиболее популярных русских опер, идущих на Западе. Я доволен результатом, потому что эта постановка предъявляет серьезные требования и к постановочной части, и к актерам, ведь зрители ждут искрометности комедии дель арте. Доволен и труппой Рижского театра, и реакцией публики, и откликами в прессе. Хорошая оснащенность актеров, умение быть гибкими, быстро поймать нужный способ актерского существования, почувствовать и юмор, и драматизм истории. Очень старательное исполнение костюмов и декораций постановочной частью. Высокая зрительская культура. Хороший город с театральными традициями.

– Премьера оперы состоялась 7 декабря, то есть через три недели после аварии в торговом центре Риги. Вам не предлагали убрать из спектакля вступление: обрушение черного квадрата?
– Все были очень обеспокоены стечением обстоятельств. Коррективы мы не вносили, но долго советовались. На репетицию приходила министр культуры Латвии. Собрали пресс-конференцию. Было важно, по возможности, упредить реакцию желтой прессы: вот приехал режиссер из России и спекулирует на трагических событиях. Директор театра предложил позвать популярного актера театра и кино Латвии Юриса Калниньша, ведь его авторитет и харизма могут снять общее нервное напряжение. «Что надо сказать?» – спросил он. Я вспомнил потрясающее четверостишие Тютчева: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется, и нам сочувствие дается, как нам дается благодать». Нашли перевод, неточный, по мнению Калниньша. Он сказал: «Прочту по-русски и своими словами перескажу по-латышски». 

В результате реакция публики на генеральной репетиции была настолько чуткой, что мы поняли – не надо ничего говорить. Заготовленная перед спектаклем речь оказалась лишней.

– Какие смыслы Вы закладывали в визуальный образ гибели черного квадрата?
– Есть неизбежное стремление к новому искусству, через ошибки, нелепости, метаморфозы. Поиски Принца приводят к открытию оранжевого квадрата.

– Говорят, золотой век оперы остался в прошлом, а последние великие партитуры появились полвека назад, во времена Бриттена. Вы с этим согласны?
– Доля правды в этом есть: новейшие оперные партитуры не содержат тех художественных открытий и не имеют той популярности, которой пользовались оперы Монтеверди и Пёрселла, Генделя и Моцарта, чудесного 19-го века – от Россини до Мусоргского, и острого 20-го – от Берга до Шостаковича и Бриттена. 
Мало удачных опер на современные сюжеты, к сожалению. В свою очередь сюжеты классических опер тоже быстро отдаляются во времени, становясь уходящей натурой. С этим режиссеры пытаются бороться, но с переменным успехом. Режиссерское решение проблемы зачастую прямолинейно. Наивно выбрасывать сцену дуэли из «Евгения Онегина» только потому, что сегодня люди не стреляются на дуэлях.

Меня часто ставят в тупик вопросом: «Вы будете ставить эту оперу как классику или как модерн?» Я совершенно не хочу укладываться в такое примитивное клише. Ведь мой спектакль не будет похож ни на какой другой.

Модерном сегодня считается любая трактовка, в которой происходящее на сцене имеет мало общего не только с сюжетом, но и с замыслом автора.  Испытывая голод по современным операм, режиссеры переносят действие классических опер в «сегодня». Это называют актуализацией, подразумевая под этим порой, лишь внешнюю форму. Дело не в том, что так нельзя.  Дело в том, что на этом нельзя спекулировать. Подобное осовременивание и перенос коллизий на другое время не должны быть панацеей. Иногда этот прием работает здорово, а иногда очень вульгарно, ломая драматургию и корежа музыку. Искусственная концепция просто рвёт на куски тело оперы. Возможно, эта потребность в новизне любой ценой скоро пройдет. Дело ведь не во внешнем антураже, а в характерах, конфликтах, страстях. С другой стороны, благодаря «бурям и натискам» в режиссуре и сценографии мировой оперный театр, несмотря на дефицит современных мощных партитур, живёт полнокровной жизнью: ведь число театров, премьер, зрителей не уменьшается – растёт!

– То есть доля эпатажа – хороший режиссерский прием?
– Конечно. Но там, где материал принимает это. Главный критерий: звучит ли музыка в этих новых предлагаемых обстоятельствах или нет? Прием уместен, когда есть тонкое продевание концепции сквозь ткань музыки, сквозь тело оперы. Прекрасный пример – спектакль режиссера Кристофера Олдена «Сон в летнюю ночь», где действие  бриттеновско-шекспировской истории разворачивается не в волшебном лесу, а в английской гимназии, где сталкиваются трудные подростки, бунтующие против официоза и табу, где есть реальность и есть уход от нее. Такой разворот оказался органичным для музыки Бриттена. Не бесспорно, но изящно. Музыка гибко отвечает на неожиданные предложения режиссуры.

Можно вспомнить «Риголетто» в Английской Национальной опере в постановке режиссера Джонатана Миллера. Абсолютно логичное перенесение действия в среду итальянской мафии в Америке начала 30-х годов XX века, где Герцог стал ее боссом, а Риголетто – барменом. Это было неожиданно, дерзко, талантливо, хотя и родилось под влиянием «Крёстного отца».

Мне тоже вдруг ужасно захотелось перенести действие «Севильского цирюльника» в Италию 50-х годов прошлого века, вдохновляясь эстетикой неореализма в кино. Наш «Севильский» очень полюбился дирижёру Альберто Дзедда – мировому музспецу по Россини (он дважды дирижировал им в прошлом сезоне). Вообще есть много удачных примеров свободного обращения с местом и временем действия.

Севильский цирюльник – В чем опасность увлечения актуализацией?
– Актуализация опасна, когда влечет изнасилование музыкальной драматургии. Она зачастую делает еще одну опасную вещь – убирает из театра историческую правду. Хотя история – это важная область познания. Например, в опере «Фауст» Маргарита казнит себя за грех, за рождение внебрачного ребенка. Сегодня это уже не считается грехом, но стоит ли вычеркивать из человеческого сознания память о жестоких нравах и тёмных временах? Где гарантия, что эти времена не вернутся? Никто не предполагал, что в сталинские времена наступит регресс общества и вернутся призраки средневековой инквизиции, что достоинство и сама жизнь человека окажутся столь беззащитны. Это было не так давно. Кстати, не прошло и 50 лет с тех пор, как Бориса Пастернака всенародно поносили за «Доктора Живаго», а Иосифа Бродского (оба – Нобелевские лауреаты) осудили и сослали за «тунеядство». 

Чтобы не вернулись времена поиска ведьм и врагов народа, в искусстве в том числе, надо знать историю. Кстати, великие оперы тоже писались об ушедших временах, это осмысление через дистанцию. Элементы архаики можно, конечно, отбросить, но переосмыслить, увидеть «вчера» в «сегодня» – подороже будет.

– Приходится осмыслять ушедшие события. А хочется ли злободневности?
– Слово «злободневность» скорее годится для новостей СМИ. А предметом оперного театра являются люди и страсти.  Спектакль должен привести к катарсису – очищению души, путем сострадания и страха. По Аристотелю, по-прежнему. Опера подспудно ждет новых Верди, Моцартов, Чайковских. Когда они народятся – львиная  доля энергии режиссеров будет направлена туда. И продолжится великая оперная традиция, унаследовав мега-охват времени, людей и страстей. Сегодня можно петь даже о современных политических событиях.

– Как взаимодействует опера с драматическим театром? Кто сейчас в авангарде?
– Уже миновали те времена, когда музыкальный театр заимствовал у драмы ее инструментарий. Сейчас оперная индустрия во всем мире так развита, там гуляют такие мощные финансы, что лучшие режиссеры и художники стремятся к этому жанру. Потому что очень велик арсенал выразительных средств. Сейчас скорее драматический театр заглядывается на музыкальный, идущий в авангарде в поиске нового языка.

– Когда Вы приглашаете режиссеров драмы впервые поставить оперу, чем руководствуетесь?
– Приглашаю тех режиссеров, в чьих работах я вижу-слышу скрытую музыку мизансцен, характеров, симфонизм в развитии конфликтов. Замечаю, что режиссеры драмы сейчас частые гости в опере, на симфонических концертах. И это исподволь влияет на их режиссуру на драматической сцене. В нашем театре работали такие мастера, как Алексей Бородин, Адольф Шапиро, Геннадий Тростянецкий, Михаил Бычков, Евгений Писарев. Они очень ценят такую возможность. А кто-то не решается, опасаясь трудностей жанра. Но все однозначно расценивают музыкальный театр как высшую форму театра. Кстати, Петр Наумович Фоменко мечтал и собирался поставить оперу, и я его звал, но не случилось.

– Вы занимаетесь коллекционированием и певцов, и режиссеров. Интересно, представители литовской режиссуры привлекают Вас? Например, Карбаускис, Туминас…
– Римаса Туминаса я давно соблазняю оперой. Сейчас у него много планов в Вахтанговском, но я уверен, он придёт...  Что касается Карбаускиса – он только-только получил Театр Маяковского, все его заботы и мысли, думаю, пока там.

Севильский цирюльник – Сегодня много разговоров о кризисе репертуарного театра. Театральное сообщество раскололось. Судьбу музыкального театра эти разговоры обошли стороной?
– Тут тоже нашлись горячие радетели прогресса,  ведь ломать – не строить. Как говорил еще Тарелкин: «Где только намечался прогресс, там я уже шел впереди прогресса». Часть критического сообщества мечтает похоронить репертуарный театр и заменить его системой стаджионе. На самом деле такой театр очень дорог в содержании. Эта система хорошо работает в некоторых странах – в Италии, Великобритании, Франции, Нидерландах.

Система репертуарного театра устойчиво работает в Германии, Австрии, России. Есть постоянная труппа солистов, что не исключает приглашения известных певцов и певиц на некоторые спектакли. На самом деле и та и другая система имеет свои плюсы и минусы. К позитивным моментам репертуарного театра можно отнести ансамбль единомышленников. Если это качество видно на сцене – оно очень дорогого стоит.

Но и приглашать порой гастролёров, чтобы в театре не застаивалась кровь – тоже здорово. Только этот процесс приглашений должен быть не валовым, а точно управляемым,  иначе возникнет стилистическая каша. Очевидно, что залог успешного развития – в многообразии форм.

Конечно, я люблю своих артистов, я занят собиранием труппы и коллекционирую артистов. Но хорошо, когда и ты имеешь возможность ставить в других театрах, встречаться с другими артистами. Я считаю, что им тоже полезно встречаться с другими режиссерами и дирижёрами. Я рад, когда наши артисты выступают за рубежом. Плохо, когда они не вылезают оттуда. Они должны как пчелки вылетать из своего улья и, возвращаясь, приносить запах чужих цветов и виноградников. Я все равно за театр-дом, а не за театр-отель. Я ратую за театр с узнаваемым лицом. Пусть это лицо меняется, только не станет жертвой пластической хирургии.

– Галина Вишневская не раз говорила о низкой профессиональной подготовке певцов в России. На Ваш взгляд, есть ли проблема с образованием в этой сфере?
– Конечно, требования высоки, а критерии образования сейчас везде во всех сферах снижаются по многим причинам. Снизился уровень школьного образования, и сама потребность в образовании. Снизился его престиж. Мерилом успеха стали деньги, а их ещё совсем недавно можно было добывать и без образования. Так происходило сложение капитализма в России.
Война и мир В лучшем случае, вузы выпускают узких специалистов, но есть общий в стране дефицит людей с широким образованием в разных областях, что развивает интеллект и широту мышления. Замечательно сказал Бродский в своей нобелевской речи: «Открытия совершаются тремя путями – интеллектуальным, интуитивным и через откровение, как у библейских пророков». Широко образованный человек может развивать свою интуицию, опираясь на интеллект. И наоборот. Если образование хилое – остается надеяться только на откровение.

Я преподаю в ГИТИСе. Замечаю, что сейчас приходят студенты все лучше и лучше. Отстает лишь гуманитарное образование, общая эрудиция. Я даю им бесконечное количество заданий, что прочитать, что обязательно посмотреть и послушать. Человеку можно помочь научиться самому, но нельзя принудительно научить.

Успешные студенты зачисляются в стажерскую группу нашего театра, учатся и работают одновременно. Они гибкие, и хотя еще мало что умеют, но их легче обучить новому способу актерской игры, новому стилю.

– Меняется ли восприятие оперного спектакля современной публикой? Влияет на него кино с его клиповым мышлением?
– Безусловно, и сама наша жизнь стала стремительнее, фрагментарнее. Другие ритмы, потоки информации. Интернет делает многих людей скорее потребителями информации, чем ее познавателями, исследователями. Хотя для полноценной работы мозгу необходимо строить логические цепочки, прокладывая свои пути к смыслам.

Тут нет прямого влияния, мол, давайте подражать клиповой нарезке. Но опосредованно, это дает невольное стремление к контрастам, к стремительности действия. Хотя с другой стороны, вдруг, парадоксальным образом, проступает ценность оперы с ее протяженностью, непрерывностью, длинной линией, что диктуется самой музыкой. В опере есть свои раритеты. Эти ценности не подлежат девальвации, как оказалось.

– Любопытно, как Вы мониторите события в оперном мире Европы? Говорят, у Вас там есть свои агенты.
– Я обмениваюсь новостями с моими друзьями и коллегами. Есть несколько агентур, с которыми мы находимся в тесной связи. Поэтому, если у нас возникает потребность пригласить певца, поющего за рубежом, то я точно знаю, к кому обратиться. Нередко информацию о российских певцах я получаю из-за границы. Я имею небедное досье на интересующих нас дирижеров, режиссеров, певцов. Стараюсь выезжать сам, бываю на конференциях «Оперы Европы». Сегодня есть широкий доступ к самой разнообразной информации.

Война и мир – Эксперты в области музыкального театра приводят как пример хорошо функционирующей серьезной труппы Вашу постановку оперы «Война и мир» в театре. Такое масштабное полотно создано силами самой труппы, без приглашения солистов со стороны.
– Конечно, только крупному репертуарному театру по силам такие масштабные постановки. Или, если это театр стаджионе, то речь пойдёт о супергигантах типа МЕТ или Бастиль. Да, собственно, так и было: где появлялась «Война и мир» за последние 20 лет? Мариинский, МЕТ, Бастиль, Большой, Станиславского. Добавлю, у нас впервые поставлен еще и «Тангейзер» Вагнера и тоже своими силами. Вру: пригласили режиссёра и дирижёра. В нашем театре должен быть богатый и разноплановый репертуар – нельзя стоять на месте.

– Как Вы восприняли переход Владимира Урина в ГАБТ? Насколько эта перемена для Вас существенна?
– Стратегия художественного развития, формирование будущего репертуара, труппы – дело худрука, а не директора, поэтому существенных перемен у нас не будет. Но мы с Владимиром Георгиевичем 18 лет проработали бок о бок, спина к спине. Я привык с ним советоваться, очень доверяя его театральному и человеческому чутью. Многие явления и процессы в современном театре мы воспринимаем с очень близких позиций. Часто возникали сложные вопросы, когда надо было посоветоваться и принять, пусть не простое, но совместное решение. Это касалось и вопросов художественных, и организационных, и человеческих. Конечно, мне будет его очень не хватать.

– Как Вы думаете, каких перемен ждет театральная общественность от Урина в Большом театре?
– Полагаю, что сейчас ему предстоит длительная работа по координации жизнедеятельности очень большого театра. Важно привить другие ценности и стимулы, сплотить команду. Должна быть твердая рука творческих лидеров, которые ведут к конкретным целям и оперу и балет. Директор призван помогать этим процессам и быть открытым для всего нового. Необходимо время и терпение. Конечно, непросто возглавлять театр, у которого много влиятельных покровителей.

На Большой театр возложена серьезная миссия – это национальное достояние страны. Вероятно, предстоит возрождать именно русские оперы. Большой театр должен стать в полном смысле национальной Академией музыки, которая пропагандирует русскую музыку, хотя представляет не только ее, но и лучший мировой репертуар, конечно. Есть редко исполняемые произведения Римского-Корсакова, Чайковского, Прокофьева, а ещё есть музыка Верстовского, Серова, Танеева, Стравинского, десятилетиями не появляющаяся на сцене. Конечно, очень многое можно сделать с Большим театром, ведь это бренд, большие финансовые возможности. Владимиру Георгиевичу будет трудно, но он справится.

– Эксперты говорят, что оперная часть труппы Большого театра практически разрушена системой стаджионе. В результате очень скудная афиша.
– Но почему-то этому дали состояться… Хотя сама система проката спектаклей блоками не является прямой угрозой репертуарному театру. Нужно ловко балансировать между разными формами.

– Почему Большой театр всегда отличался громкими скандалами?
– Потому что там работали артисты с большими амбициями и серьезными покровителями. И те, и другие, вряд ли, знакомы с «Этикой» Станиславского. Вдобавок, все, что там происходит, сразу попадает под пристальное внимание СМИ. Это проблема СМИ, что их больше интересуют конфликты, чем спектакли. Их интересует изнанка жизни, а не сама жизнь – признак того, что общество находится в весьма депрессивном состоянии. Это давит на мировоззрение молодых, на экономику и демографию. Когда возродятся этические нормы, уважение к человеческой личности, тогда, вероятно, и материнский капитал не понадобится для увеличения рождаемости в стране.

Смешно и нелепо, когда героями произведений искусства, телепрограмм, светской хроники становятся отнюдь не представители цвета нации. Есть замечательные ученые, врачи, педагоги, архитекторы, артисты, режиссеры, талантливые бизнесмены, путешественники, «сумасшедшие» фермеры, которые возрождают страну, но остаются в тени. А на виду – заурядные люди.
Но эта пена скоро сойдет, я надеюсь. И жизнь пойдет по более оптимистичному сценарию.
  • Нравится


Самое читаемое

  • Скоропостижно скончался Дмитрий Брусникин

    Вечером в четверг, 9 августа, пресс-служба МХТ им. Чехова сообщила, что в возрасте 60-ти лет ушел из жизни актер, режиссер, педагог Школы-студии МХАТ Дмитрий Брусникин. Обстоятельства скоропостижной смерти неизвестны. Как сообщил «Театралу» источник в администрации МХТ, «причину пока никто не знает. ...
  • Дмитрий Брусникин: «Мы многого не успеваем»

    Замечательный режиссер, педагог, актер Дмитрий Брусникин, скоропостижно скончавшийся 9 августа на 61-м году жизни, не раз становился героем журнала «Театрал». И всегда в своих интервью он много говорил о молодом поколении, о смене традиций, о поиске интонации времени. ...
  • Директор театра «Практика» Борис Мездрич: «Я нахожусь в сложном положении»

    В связи со скоропостижным уходом из жизни художественного руководителя театра «Практика» Дмитрия Брусникина, «Театрал» дозвонился директору театра Борису Мездричу и попросил его сказать несколько слов… - Я нахожусь в сложном положении. ...
  • «Почему так рано?! Куда вы спешите?!»

    В понедельник, 13 августа, Москва простилась с замечательным педагогом, актером и режиссером Дмитрием Брусникиным, который скоропостижно скончался 9 августа на 61-м году жизни. Как отметил на панихиде художественный руководитель ЦИМа Виктор Рыжаков, «этот невероятно красивый человек всегда всё делал красиво – работал красиво, преподавал красиво, читал стихи красиво – он насыщал наш мир красотой и смыслом. ...
Читайте также


Читайте также

Читайте также